– Что-то долго Суровцев шастает, с ранеными… – замечает Бесфамильный. Он держит на командира обиду за то, что доверил сопровождение новичку. Хотя обычно после атаки ходить во второй эшелон никто не хочет. Сил нет. Но у Бесфамильного своя забота. Чуть рота где закрепится хоть на сутки, он начинает наводить справки о близлежащих селах и прочих населенных пунктах. На предмет женского пола. Охоч Бесфамильный был до этой темы сверх всякой меры. В самих населенных пунктах штрафники никогда не дислоцировались. Видимо, действовала негласная установка командования во избежание различных ненужных ситуаций с мирным гражданским населением. Контингент в роте известно какой, того и гляди в относительно мирной обстановке уголовные инстинкты проснутся. Но для Бесфамильного ничего вне войны не существовало, кроме именно создания известного рода ситуаций с «прекрасными дамами», как он выражался. Прознав, к примеру, о деревеньке, расположившейся в добрых десяти километрах от роты, он готов был за ночь этот десяток туда и обратно преодолеть в надежде на «ситуацию».
– Жаркий денек выдался… – замечает Саранка. Горячка уже отступила и от него. Саранку не перебивают. Оно и понятно. Даже для Карпы он теперь старослужащий.
– И хоть бы царапина… – с нескрываемой досадой добавляет Иванчиков. Он словно читает мысли Аникина. Впрочем, это и немудрено. О чем еще думать в штрафной роте, как не о том, чтобы выжить и чтоб скорее выбраться из штрафников…
Аникин вспоминает слова Колобова, убитого на высоте, возле переправы через Вытебеть. Он говорил, что если в бою полегло до восьмидесяти процентов личного состава штрафной роты, то оставшихся обычно переводят в строевую часть как «искупивших вину». Признание взводного внесло тогда на привале большое оживление в штрафные ряды. Общеизвестно было, что «искупить и проявить» возможно было лишь двумя способами – получив ранение, причем не какую-нибудь царапину, и продержавшись на передовой присужденный трибуналом срок – от месяца до трех. Но по выслуге из роты практически не выбывали. На памяти Аникина это случилось всего раз. Офицер, разжалованный в рядовые с зачислением в штрафную, прослужил положенный месяц и без единой царапины вернулся в свою часть. Но он постоянно отирался при штабе, в атаки почти не ходил. Поговаривали, что за него хлопочут в командовании армейского запасного полка. Чуть не в лице комполка. А куда ротному деваться, если вся рота от «запаски» зависит и продовольствием, и обмундированием, и всем остальным? Берегли его, мать его, как зеницу ока.
– Радуйся, что жив остался… – произносит Карпа.
– Так-то оно так… – откликается Саранка. – Да только по-прежнему – в штрафниках…
В логике Саранкиных рассуждений проявляется окопная реальность, и в этом его преимущество перед многоопытным Карпой. Аникин его понимает. И Бесфамильный кивает согласно, в поддержку Саранкиных слов.
Тем, которых увел Суровцев, действительно повезло. Хотя у Данилина пуля разворотила ключицу и он потерял много крови, а у Альмира – серьезная рана бедра и, скорее всего, задета кость. Он не мог сам идти и все время стонал. Но все равно они уже «искупившие». Они ушли с передовой туда, во второй эшелон, для того, чтобы отправиться в госпиталь, где симпатичные медсестры в белых халатиках будут прикасаться к ним своими нежными ладонями и перевязывать их вонючие раны, и заботиться о них, и ухаживать. А они, черт возьми, остаются здесь на передовой, в проклятой штрафной роте, без единой царапины, для того, чтобы, может быть, завтра получить свою пулю в очередной разведке боем…
Но нет… Андрей опять вспоминает слова покойного Колобова. Саранка снова демонстрирует навыки умения читать мысли на расстоянии.
– Товарищ командир, нас же осталось… – Он словно боится произнести вслух заветную мысль. – А может, нас…
– Что «нас»? – с некоторой досадой отвечает Аникин. Почему-то он угадывает, о чем хочет спросить Саранка. И заранее на него злится. Эту мысль он обдумывает втихаря, словно боясь вспугнуть возможное ее исполнение. Особый род окопного суеверия, которое имеет такую полноправную, реальную власть над каждым, кто находится на передовой.
– Ну того… реа… билитируют… – Он еле-еле преодолевает мудреное слово.
– Ты долго тренировался, прежде чем задвинуть такое? – усмехаясь, замечает Бесфамильный, но в то же время прислушивается. Настораживаются и остальные. Эта тема касается каждого самым прямым, кровным образом. Саранка, видя немую поддержку во взглядах, набирается смелости и продолжает:
– Ну, я слышал, марчуковские говорили… Если от роты после боев остается одна пятая личного состава, могут представить на «искупивших». Всех скопом…
– И что, без ранений?.. – недоверчиво переспрашивает Кудельский, щупленький солдат в гимнастерке и шинели на размер больше, прибывший со вчерашней партией новичков.
– Без… – авторитетно отрезает Саранка и оглядывает всех с таким видом, точно он сам сейчас начнет раздавать «искупительные» бумаги с гербовой печатью.
