А ведь лейтенант не врал. Пятерых штрафников закопали вместе с павшими героями. Отдельной группой, но в одной яме. Выходит, раз они удостоились этой великой чести, значит, они искупили свою вину перед нацией и перестали быть недостойными. И Крегер, пристреленный сегодня утром на обочине дороги и попросту скинутый в кювет, тоже перестал быть недостойным.
Фигура лейтенанта застыла в свете прожекторов, как будто это был замороженный в толщу льда манекен, демонстрирующий образец офицерской униформы где-нибудь в ателье, в центре Берлина. Чисто выбритое лицо застыло гипсовой маской, снятой только что с мертвеца. Двигался только рот, словно отдельно от всего остального тела. Но и в этом движении не было ничего от жизни. Механически чеканил слово за словом, точно внутри у лейтенанта прятался маленький конвейер по производству слов. Что-то вроде конвейера по производству пуль. Собранные из звуков, слова тут же выплевывались изо рта лейтенанта. Как пули, раскаленные и одновременно мертвенно-холодные, они летели в головы и в уши арестантов.
– Выровнять строй! Фельдфебель, ваши подопечные совсем распоясались. Посмотрите, как они стоят! Вермахт предоставил вам шанс – вместо того, чтобы отправить вас в штрафной лагерь, вас оставили на передовой в полевом подразделении. Вы почти армейское подразделение, черт вас дери! Фельдфебель, вы называете это армейской выправкой? А ну подравнять их!
Клаус в приказном тоне выкрикивает надзирателям: «Подравнять!» Это звучит, как команда «фас!». Как свора овчарок, они накидываются на строй и начинают бить арестантов прикладами своих винтовок. Колотят методично, чтобы досталось каждому, и лишь затем, услышав стон или тупой звук, переходят к следующей жертве. Лейтенант и фельдфебель стоят, не шелохнувшись, наблюдают за работой надсмотрщиков. Унтеры стараются, не жалеют ни сил, ни прикладов. Кто-то инстинктивно пытается защититься, закрыться от удара руками. Но это еще больше раздражает унтеров, и они награждают таких двумя, тремя сверхурочными ударами. От их старательных ударов многие выхаркивают с кровью выбитые зубы, валятся на землю и, скрючившись в грязи, не могут подняться. Те, кто устоял на ногах, пытаются помочь упавшим.
– Только посмотрите… – раздается голос лейтенанта. – Это же ни на что не способный сброд… Я стремительно теряю веру в возможность вашего исправления… Я все больше убеждаюсь, что недостойный – это суть каждого из вас. Как вы думаете, фельдфебель?
– Так точно, герр лейтенант. – Отвечая, Клаус совершает попытку вытянуть свою грузную тушу в стойку смирно.
– Мы стараемся добиться от них армейской выправки, а они только делают все хуже и хуже. Строй стал вообще ни к черту… Надо наконец провести в нашей роте дополнительные занятия по выработке строевой выправки. Как вы думаете, фельдфебель?
Лейтенант говорит так, будто речь идет о чем-то будничном, заурядном. Но арестанты в страхе подтягиваются и изо всех сил пытаются принять подобающий, насколько у них получается, вид. Занятия по строевой выправке… Неужели «перекладина»? Только не это…
– Так точно, герр лейтенант. Вы совершенно правы… – с готовностью рапортует фельдфебель. – Разрешите приступить?
– Приступайте, – с ледяным спокойствием отвечает Людвигсдорф.
Клаус делает знак головой, и надсмотрщики, как по команде, окружают роту, с винтовками наперевес.
– Смирно, – рявкает фельдфебель. Точно кнутом вытягивает, выравнивая весь строй. Отто пытается сглотнуть пересохший комок в и без того обезвоженной глотке.
– Четные номера – три шага вперед! Быстро!..
«Четные номера! Это он…» – Сердце в груди Отто начинает бешено колотиться, и он почти не слышит своих трех шагов.
– Четные – на первый-второй – рассчитайсь!..
Вдоль шеренги шелестит еле слышный расчет.
– Громче! Громче, мать вашу!.. Вторые номера – шаг вперед!
Он – в числе «вторых» номеров. Они торчат на переднем крае строя, как ряд зубов, изрядно поредевших после удара прикладом. Лейтенант впереди, слева, чуть позади, – фельдфебель, идут вдоль шеренги. Людвигсдорф останавливается на миг против каждого и – или идет к следующему, или… тычет пальцем в кожаной перчатке арестанту в грудь и произносит «этот».
Он останавливается напротив Отто. Глаза практически спрятаны под козырьком фуражки, но Отто кожей чувствует его взгляд. На него смотрит гипсовая маска мертвеца. Отто не может сдержать дрожь, ему кажется, что все происходит медленно-медленно. Мертвец-манекен поднимает свою механическую руку в черной кожаной перчатке. В солнечное сплетение упирается палец. Отто физически ощущает ледяной холод пластика этого пальца сквозь кожу перчатки, сквозь свой китель. «Этот…» Свет фонарей и прожекторов начинает мельтешить в глаза, и на миг Отто кажется, что он сейчас потеряет сознание.
Но он остается стоять на месте. Как и четверо других, выбранных герром офицером для занятий. Остальные возвращены в строй. Сегодня им повезло: они будут лишь наблюдать, обучаясь выправке на наглядных примерах.
