Идиот. Не будь там девчонки, валялись бы ваши головы рядом со сжатыми колосьями. На том самом поле. Она жизни ваши спасла, неблагодарный недоумок.
Не нравится чувствовать себя обязанным? Запомни. Подавись. Чтобы в будущем не совать свой загривок в опасные петли, чтобы перепроверять и думать на несколько шагов вперед. Чтобы больше никем и никогда… Рисковать только своей подпаленной жизнью шкурой.
Эта правда была так тяжела, так сильно на него давила. Через час в одиночестве, терзаемый собственными бесами, он смочил потеплевшую простынь колодезной водой из ведра. Через два, когда румянец схлынул с заляпанных веснушками щек, а лоб Агидель под его губами стал ледяным, он убрал мокрую ткань вовсе. Растерянный взгляд заметался по комнате. Как к такому он мог быть готов? Что дальше-то делать?
Бессовестный говнюк отправился на поле, умело прикрылся работой. Будь у Славика ноги, он бежал бы от избы, как от пламени. Сжал два поля, десять, заночевал бы в лесу. Потому что там куда спокойнее, чем рядом с распластанной бесчувственной Агидель. Она должна была прийти в себя давно. Что-то не ладно. Упрямо мотнув головой, Елизаров до рези нажал пальцами на закрытые веки. Дурное, ерунда, она очнется. По-другому и быть не может. Решительно отшвыривая от себя мрачные мысли, Славик покатил к чемодану, вытягивая теплую длинную рубашку в крупную зеленую клетку. Он взял много одежды для прохладных вечеров, одна из шмоток — меньшая благодарность. Сейчас Елизаров отдал бы девчонке куда больше.
Удивительно, но одеть её было просто. Слишком легкая, не переползая на кровать, он продел тонкую податливую руку в один рукав, повернул Агидель на бок, протягивая ткань под спиной. Продел во второй рукав. И замер истуканом. Из груди выдрался нервный смешок, пальцы застыли в миллиметре от пуговиц на груди. Будто она могла распахнуть глаза и сожрать его живьем, стоит коснуться полоски обнаженной кожи.
Пальцы на пуговицах слегка подрагивали, он успел порадоваться с десяток раз, что прорези достаточно широкие, а многочисленные пуговицы крупные.
Елизаров застегивал последнюю, совестливо прикрывая обнаженные бедра краями собранной под спиной рубашки. Будь у него больше сил и возможность стоять, он бы опустил теплую ткань до острых коленок. Возможности не было. Как и ног. От горьких укусов разума его отвлек слабый стон и трепещущие рыжие ресницы. Расфокусированный взгляд Агидель зацепился за его склонившуюся фигуру и Славик тут же нервно выпрямился, вцепившись в подлокотники.
— Молодость и старость…
Брови недоуменно поползли вверх, Елизаров изумленно выпучил глаза. По шкале от одного до десяти, насколько велика вероятность, что полуденница способна сварить мозги? Похоже у бедняжки они поплыли.
— Чего?
— Идиоты. — Пытаясь приподняться на локтях, Агидель разочарованно застонала и рухнула обратно на подушку, глубоко дыша через приоткрытый рот. — Зачем тягаться с ржаной матушкой, если вы простую загадку отгадать не способны? Молодость не купить, а старость не продать, это каждый ребенок в деревне знает.
А ведь ответ вполне разумен, сейчас он кажется таким простым, что становится стыдно. Укушенное самолюбие начало щемиться под желудок, поджав хвост. Внутренности неприятно заныли. Елизаров же напротив, расправил плечи, вольготно развалился в инвалидном кресле, упираясь лопатками в спинку.
— В моей жизни есть вещи поинтереснее древних деревенских загадок. Это у вас в болоте или головоломки с ребусами, или самогонка, третьего не дано.
Её глаза презрительно сощурились, и Славику подумалось, что это единственное привычное для них состояние. Второй раз он сталкивается с девчонкой и второй раз весь образ её излучает брезгливое презрение. Губы сложены в узкую полосу, зубы сжаты так плотно, что челюстная линия становится острее. Напряженная. Тронь Агидель и она зазвенит гитарной струной, лопнет, не сдержится, хлестким ударом рассечет пальцы.
Неловко покачнувшись, она села. Вестибулярный аппарат всё ещё подводил свою хозяйку — тело размеренно покачивалось, вот-вот грозя рухнуть обратно на влажные простыни. Она цеплялась за кровать ледяными пальцами и упрямо жала свои чертовы губы, силясь спустить босые ноги на пол. Губы Елизарова совершенно по-скотски растянулись, обнажая зубы в кривом оскале.
Что с ним не так? Он должен испытывать благодарность и жалость, она ведь спасительница, она слабая хрупкая девушка. Но эти чувства отчего-то не шли. Вместо них — непонятная досада. Чистая, концентрированная. Потому что девчонка оказалась проворнее и умнее, потому что он должен говорить спасибо той, которая презирает саму его суть. Будь у Агидель возможность телепортировать его из Коч, она наверняка перенесла бы Славу куда-то за Северный полюс.
