Бестужев почти бежал, заставлял подворачивающиеся дрожащие ноги переставляться резвее. Забывая о брошенном посреди поля серпе и раскачивающейся майке на низкой ветке березы. Стиснув зубы, он напрягся, перекатывая коляску через высокий порог. После молчаливого кивка Славы направился прямо в его комнату, сгружая бессознательную девушку в расстеленную постель. В изголовье валялись влажные после стирки трусы, зубная щетка гордо лежала на подушке, а в изножье сиротливо свернувшись клубком лежал одинокий полу вывернутый носок. Когда Агидель очнется, она будет в восторге.
Поспешно отбрасывая от её головы волнующую часть своего гардероба, Елизаров потянулся к коротким ножницам.
— Принеси ей воды попить и таз, нужно обработать ноги. Перекись в зеленом чемодане в мелком кармане, захвати.
Ножницы с мягким шелестом пошли по изъеденной жаром ткани, а Бестужев рванул за двери. Таз, чашка, колодезная вода. Несколько секунд помявшись, он стянул со своей лавки простынь и окунул в ведро, внутренности сжало от мимолетной тягостной боли. А перед глазами совсем другая картина: заглядывающая в окно луна, распростертое на лавке тело Катерины, покрасневшая кожа… Сжимая зубы, он возвращался в комнату. Равнодушно накинул ледяную простынь на вздрогнувшую обнаженную девушку, поставил перед Славиком таз. Тот опустил его на свои колени, выкручивая мягкую хлопковую тряпку, сделанную из собственной майки, которую они бесчеловечно разодрали, споря в доме Чернавы. Приподнимая одну ногу девушки, Слава бережно заскользил по коже влажной тканью. Начиная от коленки, проходясь по каждой царапине. Вода быстро стала бурой и Бестужеву пришлось её выворачивать в распахнутые ставни, заливая в таз новую. Сантиметр за сантиметром, пальцы Елизарова замирали каждый раз, когда Агидель всхлипывала, на его скулах играли желваки, глаза наполнялись злостью. Рвано выдыхая, Слава продолжал уверенными, мягкими движениями. Перед тем, как опустить вторую обработанную ногу на кровать, загоревшие пальцы неуверенно вывели на коже поглаживающий круг.
— Я должен был понять, что часы встали.
— Мы оба должны были быть более внимательными, тебе пепел с поля принести?
На секунду затуманенный досадой и виной взгляд посветлел, брови Славика непонимающе двинулись вверх.
— Зачем?
— Голову посыпать, ты же на себя всю вину взять планируешь. — Невозмутимо пожав плечами, Саша тяжело поднялся и отошел от кровати, подхватывая опустевшие бутылочки от перекиси. Вымытые и обработанные, повреждения на ногах Агидель казались не такими ужасными. Возможно, она даже сможет ходить, не испытывая чрезмерной боли. Рассыпались по узкой тумбе драгоценные камни из вывернутого кармана, Бестужев с облегчением потянулся всем телом, разминая одеревеневшие мышцы.
Увернувшись от брошенной в лицо тряпки, он усмехнулся, напряжение начало отступать.
— Пригляди за ней, пока она не придет в себя. А я вернусь на поле и закончу работу. Нам нужна любая информация, которую могут дать.
[1] Полоумный, дурачок со старославянского
[2] Несколько снопов, поставленных в поле для просушки стоймя, колосьями вверх, и покрытых сверху снопом же. Способ просушки зерновых на Руси.
Агидель провела без сознания больше четырех часов. Бредящая, постанывающая, она приоткрыла потухшие глаза, когда небо окрасилось в рубиново-алый. Последние лучи заходящего солнца скользнули через распахнутые ставни, разукрасили квадраты деревянного пола мягкими теплыми мазками. Елизаров любил закаты — мир вокруг становился ласковым и уютным, как пушистое тело мурлычущей кошки под пальцами. Внутри набухало приятное ощущения умиротворения. Единственное доступное ему удовольствие — даже когда весь мир на него ополчился, даже когда ноги перестали быть его опорой, и он утратил их чувствительность — закаты приносили покой в его жизнь.
Сегодня всё было иначе. Елизарову не хотелось запрокидывать голову, вглядываясь в закатное небо с алым диском на небосводе. В груди засел тяжелый булыжник, он никак не хотел скатиться с сердца. Давил легкие, мешал сделать ровный вдох и спокойный выдох. Эта тяжесть грозила распластать его ничком на земле, Вячеслав не мог найти покоя. Незнакомое раньше чувство. Вина. Такая очевидная, она цеплялась ядовитыми зубами за нервы. Кулаки сжимались сами собою и так же беспомощно разжимались, оставляя жжение на подушках подрагивающих пальцев. Он почти сошел сума, слушая мирное поскрипывание передвигающихся колес — из угла в угол, из угла в угол. Она должна очнуться.
Он не был хорошим человеком, никогда себя таковым не считал, но одна мысль о том, что он убийца… Только его вина в том, что Агидель пустилась в пляску с чудовищем. Сумасбродная, самоуверенная нахалка. Волнуясь, молясь всем богам, чтобы она распахнула свои глаза, он её возненавидел. Они ведь почти выбрались, без её помощи, без ядовитого языка и презрительного взгляда. Они наверняка смогли бы… А внутренний голос беснуется, царапает грудину и заходится бешеной кровавой пеной, давясь гомерическим хохотом.
