Когда зубы начали выстукивать бодрую трель, по ноге что-то царапнуло, опустив голову Саша увидел крупную зеленую ящерицу. Окатив его презрительным взглядом, хладнокровное попробовало длинным языком воздух и юрко побежало по низкой траве, он быстро зашагал следом. На ходу стянул через голову мокрую байку, а следом и майку, непроизвольно втянул живот и напряг мышцы — холодный ветер игриво прошелся по боку, куснул голую кожу. Совсем скоро служанка каменной девы вывела его обратно к лагерю и устроилась на крупном камне у костра. Жалость владела приказом малахитницы или снисходительный интерес, думать времени не было. От остывшего кострища, проводив изумленно выпученными глазами его спутницу, отъезжал Елизаров. Испуг на его заспанном лице быстро сменился облегчением. Красные припухшие воспаленные веки, полопавшиеся капилляры глаз и глубокая вмятина на щеке от края пледа. Увидев Сашу, он шумно выдохнул. Рассмотрев, нахмурился и молча развернулся к палатке.
Не нужно быть гением чтобы понять, как только Бестужев переоденется, на его голову посыплется череда вопросов.
Пересказ Елизарову не имел права быть кратким. Эта ночь выжала из него все соки и единственное, о чем сейчас мечтал Бестужев — покой. Славик понимал, но волнение тянуло его за язык. Каждую секунду друг потирал покрасневшую донельзя щеку, расчесывал её до кровавых полос. И тогда Саша протяжно вздыхал и говорил. Последовательно, перебирая все данные, как мелкую гальку, прежде чем пустить метким ударом по реке. Повторял одно и то же снова и снова. Даже тогда, когда отчаянно захотелось тишины. Пустоты в голове, чтобы черный фон вытолкал из пульсирующих висков все мысли, чтобы стерлись все мелькающие образы под прикрытыми сухими веками. Он успеет подумать обо всем, успеет снова понадеяться на лучший исход. Но не сейчас, сейчас ему нужна была минутка покоя. Славика можно было простить, его волнение на грани с паникой были вполне естественны. Подводя грань под своим коротким несладким путешествием, Саша передал рассказ малахитницы про ноги. Глаза друга неестественно выпучились, губы открылись в изумленном "о", а затем рот захлопнулся со зловещим щелчком зубов, через мгновение рев Славы заставил взлететь перепуганную стайку сонных воробьев со стоящей неподалеку березы.
— Какое нахрен встать, какое не хочется?! — Пылающий злостью взгляд метнулся к двадцатисантиметровой ящерице, замершей неподалеку на камне, он быстро покатился в её сторону.
— Слава, стой, давай подумаем, может и правда все...
Елизаров не слушал. Схватил крупную гадину, мигом принявшуюся извиваться в кулаке, распахивая беззубый рот в оглушительном шипении. Тряхнул рукой с такой бешеной силой, что сам едва не выкинулся на плоский камень.
— Встал и побежал, я же жопу катаю ради веселья. Нравится мне ползать через пороги и хлебалом ступеньки считать, если это корыто срывается! Покатались и хватит, так значит? Просто встал и пошел? Где твоя хозяйка, гадина?! Где это издевающееся чудовище?!
Тонкие лапы беспомощно скребли по его пальцам, немигающие глаза смотрели равнодушно, истошное шипение глушило. Бестужеву стало страшно. Дико от одной только мысли, что разгневанная малахитница явится к их стоянке и покарает за неуважение. Накажет за собственную беззащитную слугу, трясущуюся в истерично летающем в разные стороны кулаке.
Не явилась. А Елизаров захлебнулся в наполненном разочарованием и гневом крике. Замахнулся так, что громко хрустнуло предплечье, швырнул ящерицу в сторону редкого подлеска. Пролетая мимо Саши, она продолжала сучить конечностями по воздуху и гневно шипеть. Звук прервался после сочного шлепка в кусты кизильника, мелькнуло зеленое тельце, улепетывающее по высокой траве смешно задирая вверх лапы. Хвост так и остался сиротливо лежать у камня.
Славик окаменел в инвалидном кресле, шумно дышал в сложенные лодочкой ладони. Тихое бормотание проклятий перемежалось с короткими горькими смешками и крепкими матами. Он учился жить со словами, смысл которых не доходил до сознания. Он пытался верить.
Если хозяйка медных гор не солгала, если Василько оказался прав — все это время он ловил стремительно текущую воду времени дырявым сачком. Нужно было просто верить в себя, пытаться встать. Такое было сложно принять, но Бестужев знал, что у этого упрямого барана все получится.
Бесшумно скрываясь в палатке, он поспешно натянул на себя новую одежду, выкрутил мокрую и забросил в отдельный карман рюкзака. Когда они доберутся до избы, Саша займется стиркой, запасы чистого ужасно поубавились, скоро они со Славой будут напоминать двух бессовестно воняющих боровов. Скорчив страдальческую гримасу, он собрал рюкзаки, выбрался наружу и принялся складывать палатку.
Постепенно пришел в себя и Елизаров, мрачно похрустел открытыми солеными огурцами, зажевал боль тремя банками тушенки и бездумно выпил всю оставшуюся у них воду. По дороге назад придется снова подойти к ручью и, пополнив запасы, молиться, чтобы не подхватить кишечную палочку.
— А тебе она чем-то помогла, или ты тоже не проклят, просто секса не хватает?
