— Саня, стой, тебя кто под хвост ужалил? Эй, дурачок, что панику нагнетаешь? Ты мне Бестужева сломал, смотри что творит? — Сумки норовили выпасть из рук, скатиться с колен на каждой кочке. Грязно выматерившись, Елизаров разжал руки и ворох вылетел на дорогу, а он вцепился в подлокотники. Ничего, сейчас дурной Бестужев про паникуется и как миленький вернется подбирать их пожитки. Нашел кого слушать, паникер…
Колесо коляски въехало в колею от телеги, клацнули зубы и тело Славика чуть не вышвырнуло боком, заставляя ругнуться. Скорость, с которой припустили два парня, не позволяла ему перехватить управление, зажать колеса, останавливая. Ребята словно его не слышали.
— Я с кем говорю, Саня, ты больной? Дебилизм теперь воздушно-капельным передается или у тебя малахитница за информацию мозг взамен забрала? Я тебе гово… — Он запнулся на полуслове, просто проглотил окончание, закашлялся. И затих, до белизны костяшек сжимая руки на подлокотниках. Боковое зрение заметило шевеление и теперь Елизаров жалел, что повернул голову.
С поля за ровным рядом изб, граничащим с подлеском, к ним бежало нечто. Лунный свет очерчивал резкие движения темного силуэта, скачущего вперед рвано, неправильно. Выгибались в разные стороны три конечности, без одной передней существо припадало на правую сторону. Выкручивались суставы. Вытягивалось и снова сокращалось тело. Человеческое. Елизаров был уверен, что это человек. Мозг пытался анализировать, но ничего в голову не шло. Состояние шока. Кома испуганного кролика.
Оно смотрело на них, то, как тварь вскидывала голову и затем ускорялась, не оставляло никаких сомнений. Будь у него ноги, он припустил бы быстрее этих двоих. Сердце провалилось вниз, ляпнуло об желудок, от этого нервного спазма трусливо сжало мочевой пузырь. Адреналин уже гнал кровь вперед.
— О, ля, а ну-ка резвее припустили, пацаны, быстрее говорю! Догоняет!
Испуганно завизжал Василько, запнулся, перепрыгивая через закрытую калитку у их избы. Замер, теряя заветные секунды, открывающий крючок Саша. А затем Бестужев стрелой взлетел по пандусу, пытаясь с наскока взять инвалидным креслом порог. Ожидаемо. Славу вытряхнуло вперед, тело по инерции сделало кувырок и кулем свалилось у стола, больно впечатав ножку в поясницу. Происходящее заняло не более десяти секунд, но, когда Елизаров приподнял своё тело на вытянутых руках, Василько уже вовсю раскидывал рябиновые ветви у окон, вдоль стен, пару даже засунул в черное жерло печи. Замешкавшийся на пороге Саша сумел затянуть изрядно потрепанную коляску внутрь, захлопнул за собою дверь. Опустился тяжелый деревянный засов.
Раскрасневшийся от долгого бега, с безумными глазами и глубоко вздымающейся грудью. Бестужев казался ненормальным, свихнувшимся, но безумно-собранным. Молча подлетел к Василько, забирая часть веток, работа пошла скорее. Елизарову не оставалось ничего другого, как доползти до коляски и забраться внутрь.
Страх тонким червячком копошился в кишках, выворачивал, зарождались внутри догадки. Нет, не она. Глупости, такого просто не может быть… Он свихнется, если закравшееся подозрение окажется правдой. Елизарова не будут беспокоить больше ноги — его просто увезут в дурку, возможно он начнет идентифицировать себя, как домового или лешего. У него не была права на слабину, Славик должен оставаться полезным. Развернув инвалидное кресло, он быстро покатил к полкам с посудой, извлекая мясницкий нож и неказисто-огромный тесак для разделки. Нож лег в руку, тесак — на стол. Стало немного спокойнее.
— Сашенька, привяжи над порожком рябинушку, не пускай гостюшку…
Василько упал на колени у закрытой двери, размазывая по порогу сок раздавленных ягод. Пальцы так мелко дрожали, что движения его казались смазанными в темноте избы. Елизаров нервно облизал губы, покатил к свечам и лампам — темнота нервировала, скалилась из углов, ему нужен был свет.
Лампа нерешительно замигала на столе, рядом трусливо шипел и плевался фитиль косой восковой свечки, никак не желая загораться. Славик почти сдался, когда язычок несмелого огонька перескочил на него. Вытерев трусливо потеющие ладони, он пристроил коляску рядом с печью, к которой напряженно жались парни. Три пары глаз уперлись в темноту сенника, туда, где за запертой дверью бродило зло. Минута, две — тишина. Такая глубокая, что в ней можно услышать сердцебиение каждого и тихий треск пламени.
Струхнула даже затаившаяся под печью шишимора — любительница душевно повыть с наступлением темноты. Каждый волосок приподнимался дыбом, надвигалось что-то страшное.
Тихо, крадучись, сначала до слуха Бестужева донеслось слабое поскребывание по оконной створке, затем легкие крадущиеся шаги к двери. Сердце билось на краю языка, когда он подскочил к столу, схватил лежащий у лампы тесак.
