Адреналин ещё бился внутри, искал выход, зашедшееся после бега сердце уже успокаивало галопирующий ритм. Изнутри поднималась волна ужаса — она была вполне естественна — предостережение предков, зашитое в генный код. Напоминание, что в темноте могут жить чудовища. Но страх его не спасет, голова должна оставаться трезвой. Бестужев почти убедил себя в этом, когда в дверь постучали. От голоса, который они услышали, Слава нервно басовито хохотнул, а потом шумно выдохнул, устыдившись этой слабости:
— Я дома, мальчики. Открывайте двери…
Оно скреблось, хотело попасть внутрь, Саша слышал, как мололось в труху дерево, со стоном вылетали крупные куски из дверного косяка по ту сторону. Секунда, две, почти поверилось, что внутрь существу не попасть. Перешагнул порог основной комнаты, оказываясь в сеннике: неплохо бы дотянуть до двери тяжелый сундук с вещами… Её вынесло в тот момент, когда Бестужев поворачивался к выходу спиной, Саша не успел среагировать, его попросту смело с пути. Какая же была у Навьего отродья сила? Плечо хрустнуло, врезаясь в дверной косяк, а его, как котенка, инерция заволокла обратно в основную комнату, приложила о стол затылком, рядом россыпью осели крупные щепки. Петли сиротливо скрипели на ветру, ноги зажало рухнувшей дверью, боль прострелила навылет до самых лопаток. Чудо, что тесак не вылетел из судорожно сжатых пальцев. Стараясь выползти из-под обломков, Бестужев не отводил взгляда от черного проема дверей.
Надя. То, кем она стала после своей гибели.
Правой руки не хватало, на её месте был куль предплечья с белоснежной костью. Тонкая серая кожа обтягивала кости, глазницы запали, втянулись иссохшие щеки. Но больше всего пугали её глаза: рубиново-алые, горящие голодом. В них не было зрачка или радужки, лишь сплошная краснота — будто все капилляры склеры полопались разом, залили каждый миллиметр кровью. Неизменным остался лишь рот — будто подведенные бордовой помадой губы были такими же пухлыми и широкими. Когда они растянулись в кривоватом оскале, Бестужев шумно сглотнул, не желая прощаться со скудным содержимым желудка. Во рту сотней острых игл белели зубы. Волосы давно спутались в бесформенный ком, истлевшая одежда порвана, на Наде не было одного кроссовка, ноги белели костями, недоставало мяса. Ощерившись, она рванула вперед, Сашу инстинктивно вынесло из-под двери, будто она ничего и не весила.
На самом пороге её отшвырнуло обратно. Со стороны казалось, что существо врезалось в прозрачную стену. С тонким голодным визгом Надя вытянула вперед судорожно скрюченные хищные пальцы, пытаясь продрать себе путь вперед. Трепещущие ноздри, тонкая нить слюны, стекающая из распахнутой оскаленной пасти, горящий взгляд. Ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, потушить инстинкт хищника и резко задрать голову вверх, громко хрустя позвоночником. Рябиновые ветви равнодушно встретили её взгляд.
— Как непристойно. Елизаров, ты никогда не умел обращаться с женщинами… Сними веточки, давай, поздоровайся со старой подругой.
Тот невнятно крякнул за спиной Бестужева. Саша обернулся, с удовольствием отметил, что Славик себе не изменяет — на вытянутой вперёд руке гордо выставлен средний палец. А кадык нервно дергается, бьется жилка на шее. Боится.
Дернись сейчас Надя, того наверняка смело бы с инвалидного кресла. Тут-то Славик точно захотел бы ходить. Мертвая подруга — лучший стимулятор. Не сдержавшись, Саша нервно хохотнул. Взгляд Нади тут же переметнулся на него.
— Веселишься, Бестужев? Веселись, пока я не сделаю с тобой то же, что тогда случилось со мной. Знаешь, как больно отрываются руки? Какие острые у лесавок зубы? Знаешь, каково это, гнить в лесу, в избушке, где тобой пируют мухи и за ребрами растят детенышей мыши? Знаешь, каково это, когда новые травы прорастают через твой рот?
Резко стало несмешно. Оттопыренный средний палец Славика мелко задрожал. Обезображенное жаждой и гневом лицо упырихи растянулось в многообещающей улыбке. Осмотревшись, Надя опустилась на четвереньки и с хриплым рычанием метнулась к бане. Загрохотало, заходило ходуном за дверью, Славик нервно сглотнул, тайком вытирая вспотевшие ладони о коленки.
Бестужев хотел бы не понимать. Паззл сложился слишком быстро, не дал пробыть ни мгновения в блаженном неведении: обратно существо возвращалось медленно, бережно тянуло в единственной руке наполненное водой ведро. Ею давно позабылось хождение на двух конечностях, Гавриловой были привычнее четвереньки и теперь она неказисто переваливалась с ноги на ногу, шаталась, как чумная, запиналась. Но шла вперед. Саша попытался сглотнуть вязкий ком, застрявший в глотке, язык отказывался ворочаться.
— Она хочет избавиться от сока рябины. Езжай в комнату, Слава, захвати Василько и запри двери.
