Саша согласно кивнул, вытер проступившую на лбу испарину. С каждой следующей лопатой земля становилась тяжелее и тяжелее. Яма под ногами успешно разрасталась. Вот он стоял в ней по колено, а теперь по бедро. Удивительно, но не было и намека на запах разложения. Или Чернава давно истлела до костей и водяной его обманул, или копать придется ещё очень и очень долго. Его бы порадовал первый вариант.
Руки уже мелко подрагивали, начинали ныть горящие огнем мышцы. Стараясь работать ровно, дышать размеренно, он начал сдавать позиции. Всё реже и реже взлетала лопата, Саша замедлялся. Не было и речи о том, чтобы остановиться и передохнуть. Когда награда так близко, не могут разжаться пальцы, отпустить гладкий черенок.
Заметивший замедление Славик молча вывернулся, потянулся к прикрепленному к креслу рюкзаку. С мягким звуком расстегнулась молния, парень достал бутылку воды.
— Лови. Глотни пару раз, Чернава от тебя уже не убежит. Как минимум поздоровается.
Нервно усмехнувшись, Саша выпрямился, но предложенную воду не поймал. Сделал короткий шаг вперед, поближе к краю, и нога запнулась за выглядывающий, перепачканный землей книжный корешок. Послышался зазывный шелест бумаги, голова резко опустилась вниз, а литровая бутылка сочно впечаталась в лоб, едва не усадив его в разрытую могилу. Елизаров бессовестно хохотнул, Саша скрылся в яме.
— Ослаб?
— Я нашел.
Садясь на корточки, он бережно поднимал и отряхивал дневник за дневником, прижимал их к груди. А те отливали белизной страниц, манили рядами остроконечных букв. Будто и не лежали в земле — не взяла их ни сырость, ни плесень, даже корешки не истлели. Такими же целыми увидели солнечный свет смятые пожеванные свитки, перекрученные тонкими черными шнурками. Бестужев складывал их на краю и снова присаживался на корточки. Увлеченный, парень не услышал быстро приближающегося шелеста и звука надламывающихся веток. Первый на шум обернулся Елизаров.
На поляну влетела Агидель верхом на невероятно крупном чалом волке. Морда исполосована сучьями в кровь, уши и хвост трусливо поджаты. А она босая, зажимает пятками ходящие ходуном бока, цепляется напряженно сжатыми пальцами за густую шерсть. В глазах такая громадная порция ужаса… Славик выматерился и покатил ей навстречу. Ведьма даже не заметила, уцепилась взглядом за выпрямившегося в могиле Сашу и соскочила на землю. Испуганной птицей метнулась к яме.
— Вон из могилы, живо! Дурак, беги, её неправильно хоронили, Чернава опасна!
Быть не может, они пробыли здесь столько времени и не услышали ровным счетом ничего. Ни единого намека на то, что кто-то причинит им вред. Земля неподвижна, а записи вот они — рядом. Не желая нервировать девушку, Саша кивнул и наклонился за последним зеленеющим в грязи корешком.
Они своё получили, больше оставаться здесь незачем. Подвывающий волк и несущаяся навстречу зеленоглазая колдунья до конца отбивали охоту задержаться на подольше. Сейчас он закопает могилу обратно, заберет дневники, а по приезду в город обязательно сходит в церковь и поставит свечу за упокой несчастной женщины. Всё ведь хорошо…
Пальцы коснулись корешка дневника, Саша собрался потянуть его на себя. И произошло то, на что парень совершенно не рассчитывал. Книга провалилась вниз, в его кисть вцепилась чужая рука. О, он помнил эти пальцы. Бледные, длинные и невероятно тонкие. В первую встречу с Чернавой Бестужев посчитал их невероятно женственными.
Будто в замедленной съемке, он с отстраненным ужасом следил, как эти пальцы скользят по дорожке голубоватых вен на собственной кисти, а затем переплетаются с его — смыкая их руки в плотный замок. Резким рывком на себя она дернула его вниз, щелкнул вылетающий плечевой сустав, рухнул невесть на чем держащийся тонкий пласт земли.
Он оказался на Чернаве. Нос к носу, утыкаясь губами в её холодный подбородок. Нутро скрутило такой дикой волной первобытного ужаса, что каждый волосок на теле встал дыбом.
Мертвая женщина глядела на него белесыми пустыми глазами, лишенными зрачков, и улыбалась. Тление и разложение почти не коснулись её тела, такими же соблазнительно пухлыми были губы. Отдающая синевой, ледяная. Мертвая. Саша оттолкнулся свободной рукой от земли, пытаясь увеличить расстояние между ними, а мертвая ведьма подтянулась следом.
Так больно… Он не чувствовал неестественно вывернутого онемевшего плеча, нет, боль раскаленной кочергой выжигала в его мозге новые кровавые извилины. Бестужев слышал нежный голос внутри, от его громкости закладывало уши и застилало кровавой пеленой глаза.
Она пела. Пела своё проклятие, сводила его сума. Когда губы разомкнулись, и Чернава заговорила, его почти вывернуло наизнанку от этой подавляюще тяжелой лавины боли:
— Здравствуй, не верящий в колдовство мальчик.
