По всему выходит, что я такое вот дитя – итог сказочной истории одного спасения, разве что отец мой принцем не был никогда, да и мама на принцессу никак не тянула. В моих жилах текла смесь из крови продажной девки, не созданной, если честно, ни для материнства, ни для замужества, и крови эксцентричного взрывного мачо-самодура, не знающего, как бы ещё покруче презреть моральные устои и законы общества. Стоит ли говорить, что я счастливо унаследовала худшее от обоих?
Следовало обладать особым даром, чтобы дожить в этой семье до двадцати и не тронуться умом, – у меня этого дара, по всей видимости, не было. Я росла неуравновешенной и взбалмошной, меня с детства кидало от глубокой подавленности к необоснованному веселью, я считала себя умнее и удачливее других, презирала не только сверстников, но и старших, ни во что не ставила человеческие ценности, навязываемые литературой и историей. В школе я была девочкой, которую побаивались учителя и родители, строго-настрого запрещавшие своим драгоценным чадам иметь со мной дело, что, само собой разумеется, только подогревало интерес ко мне с их стороны. Если среди детей случалась драка, то затевала её я, косвенно или напрямую. Если ученики решали вдруг выпускать школьную газету или устроить собачий приют на заднем дворе – это случалось исключительно с моей подачи. Какое бы безумие ни приходило мне в голову, я тут же заражала окружающих своей идеей. Для родителей моих одноклассников не было картины страшнее, чем увидеть своих отпрысков в моей компании, а мне нравилось сеять хаос и внушать страх. Всё это только раззадоривало меня.
С детства нас убеждают, что всё поправимо, что любую ошибку природы можно изменить – нас пичкают историями про бездарных футболистов, дошедших до Высшей лиги, и про вернувшихся с того света гонщиков. Едва ли не каждый час где-то в мире заново учится ходить мужественный боксёр, прикованный к постели, но верящий в исцеление. Лазари больше не нуждаются в Спасителе, они научились спасаться самостоятельно. Мы привыкли верить, что при должном упорстве человек может подняться с социального дна и, лихо перемахнув через пару классов, оказаться в вожделенном среднем. Родился тупым – решай головоломки, тренируй память, учи стихи – трудись и поумнеешь. Родился некрасивым – излучай внутренний свет, найди гармонию, достигни дзена, и окружающие забудут о твоём уродстве. А если всё-таки хочешь правильные черты лица и привлекательные формы – ложись под нож. Осветлись до блондинки, выбери линзы нужного цвета, ночуй в спортзале – и мир вознаградит тебя. Всё поправимо – действуй! Схема рабочая вроде бы. Как бы не так! Что поделать с дурной кровью, текущей по венам? С тем, что меняешься не во имя чего-то, а исключительно вопреки? Я росла вопреки матери, но даже беглого взгляда в зеркало хватало, чтобы понять: я унаследовала многие её черты, скопировала интонации.
Вот ты, Паскаль, имеешь все шансы стать копией своей матери: множить никчёмность, провозглашать тусклость, воспевать пустоту. Казалось бы, чёрт с тобой, не подбирать же всех потерявшихся щенков и несчастных одиноких старух на улицах. А с другой стороны, одна маленькая спасённая девочка может изменить весь мир. Надо только объяснить этой девочке, что её нужно спасти из её темницы, из этого затхлого болота. В твоём городе ведь все чокнутые, Паскаль. В твоём городе моряки заваливают посудомоек и официанток. Рано или поздно они играют свадьбы, и каждая соседка знает, через сколько минут после выключения света засыпает их муж. Но они всё равно гасят свет. В твоём городе некуда бежать и не выходит топиться – море крепко держит, самые отчаянные тонут в стакане. Но это обыденность.
В твоём городе принято читать по лицам и расписываться пальцами. Принято быть стадом тупых вечно жующих овец. Ещё немного, год-два, и ты станешь такой же безмозглой бархатистой овечкой, проживающей пустую жвачную жизнь.
Ты, Паскаль, не видишь солнце так, как вижу его я – это всё твой городок, он поглощает, затягивает тебя. Он кажется мне пауком, который окутал паутиной старые дома и набережные, кафе и клубы. Вы все – смешные деревянные куклы. И за шарканьем ваших ног, за вашими ужимками даже я, Паскаль, не вижу кукловода. Зато я вижу, что поезда оттуда никуда не приходят. Чтобы остановить их, хватает паутины толщиной в палец, твой бесподобный большой палец, Паскаль. В былые времена (ты знала об этом?) муж мог бить свою жену палкой, толщина которой не превышала его большой палец. Ты что ищешь себе сейчас? Палку? Или тонкокостного муженька, чтобы не шибко страдать?
Хочу, чтобы эти наши разговоры остались между нами, милая моя дурочка. Что за бред? Куда ещё деться этому пустому трёпу? Было глупо с моей стороны…
