Симон отдал свою рыбу мне, и я предложила ему поспать у нас дома. Он завалился на мою постель, как был, в одежде, и захрапел. Дом наполнился чужим резким запахом. Стараясь не обращать на это внимания, я вышла на улицу и принялась вместе с мамой за разделывание рыбы. Отец не спал. Он, обессилевший и потерянный, пил вино из бутылки и читал устаревшие газеты, лежащие на столе. Действительно, что там творилось с курсом валюты всю эту проклятую неделю?
Рыбы было много. И я не знала половины названий, но эти трепещущие тела, лежавшие в мутной бурой воде, были для меня, для всех нас, надеждой на будущее.
К моим рукам прилипали их блестящие прозрачные чешуйки. Я начала с самых мелких рыбёшек, но мой взгляд постоянно спотыкался об огромную чёрную рыбину, едва подёргивающую хвостом. Мне вдруг захотелось избавить её от этих незаслуженных мучений, я бросила возню с мелкими и одним уверенным движением вскрыла ей брюхо. Мои руки наполнились её внутренностями: пузырь, кишки. И среди всего этого наконец омертвевшего содержимого я нащупала что-то твёрдое, шарообразное. Рыбы больше не били хвостами, ветер скользил по моим щекам; я слышала тот шум песка, который бывает, когда ныряешь с головой, голос песка и камней. Руки будто бы перестали меня слушаться, но нервно и механически выуживали этот непонятный шарик из слизи и мяса. Нет, я не верю в это. Вовсе. Глупости. Или чудо? Нет, дудки. Перед глазами чёрно-белыми кадрами плыли её лицо, глаза, волосы, плечи, руки, тяжёлая вода, отчаянное падение того маленького серебристого катышка с номером её телефона, потом ещё медленнее, бегущей строкой, те цифры, начертанные её левой рукой, которые я так и не смогла вырезать из памяти, умертвить в себе так же легко, как этих рыб. В тишине загнусавил саксофон, подхватываемый роялем. Да. Блюз вернулся, заполнил мою голову, начал уверенно вытеснять из неё всё содержимое. У меня из рук выпал нож, непонятная находка, то, что некогда было рыбой. Стало темно и тихо. И, наконец, нестрашно.
Где-то всё это уже было, с кем-то случалось, кого-то порабощало, кого-то убивало. В голове крутилось глубоко затерянное, отбракованное со временем воспоминание про небывалую, сказочную историю, в которой рыба, огромная, точно кит, но, конечно, меньше, заглатывала кого-то отчаянного и несчастного. И сколько вода несла эту жуткую рыбину, огибая камни и мостки, пирсы и сети, столько и несся в её тёмном, холодном, скользком животе этот некто. Некто, на которого я с каждым днём становилась всё больше похожа. Полная потеря управления собственной жизнью, этакая безоговорочная капитуляция из неё. Ноги подкосились, и я начала падать, утаскивая за собой таз с требухой. Медленно, так неправдоподобно медленно кишки с кровавой солёной жижей растекались по полу, на который ещё медленнее, противореча земному притяжению, падало моё безвольное непослушное тело.
Оловянный солдатик, точно! Одноногий беспомощный уродец, задыхающийся в рыбьем животе по пути в неизвестность, – вот кем я была. Кромешная мгла.
Я открыла глаза, и солнце ударило по ним. Тёмные расплывчатые пятна в глазах напоминали ряд фонарных столбов, на которых болтались мёртвые собаки. На миг я явно увидела их безвольные морды и слегка покачивающиеся хвосты, слипшуюся грязную шерсть. Потом видение рассеялось, распалось на синее высокое небо, зелень деревьев, нависшее надо мной увеличенное лицо матери. Я впервые потеряла сознание. И мне понравилось. Вовсе не страшно. Мысли начали возвращаться ко мне, и первой вернувшейся оказалась та рыба. Горький рвотный комок подкатил к горлу. Голова монотонно гудела; мама решила, что эта неделя так вымотала меня, так что объясняться особо не пришлось. Я, качаясь, поднялась на ноги, залпом выпила стакан воды на кухне и побрела к морю.
Солнце скрылось, и колючий морской ветер обрушился на берег со всей силой. На полпути я вспомнила, что у воды сейчас толпа людей, готовящихся к празднику, и проследовала дальше, к пирсу. От досок пахло чем-то кислым, как от супа, забытого на столе. Голова по-прежнему кружилась, и я предпочла сесть. Надо мной нарезали круги хищные голодные птицы, вода внизу походила на неразмешанный чай с молоком. Резко похолодало. Это было судьбой, и ничем другим. Эти цифры нашли меня, хотя я, казалось бы, не оставила им ни единого шанса. Проглоченный, этот шарик давно должен был размякнуть и раствориться. Но он ждал меня, искал меня, звал меня, пел мне блюз. Пел, пока рыбу не поймали, пел, когда я вновь взяла его в руки. Нас с ней связывало теперь голое новорождённое чудо, наша тайна, наша ноша, наш страшный случай, наше провидение небесное. Я чувствовала это жёстко и наяву, как запах мимозы, оставленной на подушке.
