Выходим из здания вокзала. Ты как во сне. В тебе нет жизни. Или ты из какой-то совсем иной цивилизации, выражающей злость и обиду через пустоту. Я бы, чёрт подери, закричала, будь я тобой. Или даже ударила. Не больно, но очень обидно. Чтобы задеть и выразить протест. А в тебе ничего этого нет, словно всё в порядке. Или… или ты действительно считаешь, что у нас так положено? Снежная королева и та высказала бы мне всё. Я рада тебя видеть. Тебе идёт это платье. Нам пора в аэропорт. Да, квартиру там нашла. Я нормально, много работы. Как, ты не знаешь, что я делаю? Я делаю людей счастливыми. Сажаю тебя в машину, и ты ударяешься головой. Больно. Задумчиво трёшь висок. Не то чтобы задумчиво, я бы сказала машинально. Кидаю твою сумку поверх разбросанных моих вещей. Закуриваю. Зажигание. Сцепление. Газ. Никаких штрафов за парковку – повезло. Ты как неживая, не смотришь по сторонам, молчишь. Не знаю, о чём с тобой говорить. Глупо пытаюсь заполнить тишину. Включаю радио.
На первом светофоре, который нас тормозит, едва заметно скашиваю на тебя глаза. У тебя мокрые щёки. В волосах запуталась клейкая веточка – почти цветок. Почти фея. Руки теребят платье. Всё позади, я здесь. Я ничего в тебе не понимаю, ты сделана по другим законам, нежели я. Светофор подмигивает нам и пропускает дальше.
Ты не приедешь. Так звери однажды не приходят к детёнышам. Теперь я всё поняла.
Лица складываются в цветные стёкла, которые надо закопать в песок и выждать пару-тройку лет, с тем чтобы потом найти. Тебя нет там, тебя нет здесь, тебя нет за моей спиной, только в моей голове. Я обхожу платформу за платформой, медленно поднимаюсь по лестнице, затем чуть быстрее спускаюсь. Люди толкают меня в спину, я вздрагиваю. Ну, где же ты? Не стоило ехать, да? Предавший оказывается преданным – закон. Покинуть город, который колыбелил меня, берёг, выкармливал. Покинуть море, покинуть Симона. Мне страшно здесь. Куда я задевала газету? Хотя какая разница? Она всё равно перестала пахнуть. Всё теряется, всё проходит. Тебя никогда не было, именно так тебе удалось стать всем.
На моём берегу никогда не было церкви – ни раньше, когда первые поселенцы вышли к воде и обосновались около неё, влекомые тёплыми течениями, ни теперь. Но боги у нас были, они жили среди нас; чтобы увидеть их, не нужно было идти в специально построенные дома, чтобы заговорить с ними, не нужно было искать посредника. У нас даже был бог справедливости, свой. Его имя мы знали когда-то, даже могли звать его, но оказалось, что люди поминают справедливость бесконечное множество раз за день, так часто, что рой голосов почти свёл его с ума. И бог вышел из моря, чтобы запретить нам обращаться к нему по имени. И это тоже было так давно, что линия берега трижды с тех пор изменилась полностью. И столько песка намело ветром, столько людей родилось и умерло, столько воды утекло, что люди забыли его имя. Люди забыли, как он выглядит, но это не означает, что он перестал жить бок о бок с нами, перестал нас стеречь. Может, старуха с горы и помнит ещё что-то, но она молчит. До нас ей нет никакого дела, это мы без неё не можем обойтись, она без нас – легко.
Наш справедливый бог приносит нам рыбу, если мы её заслужили, он отгоняет чужаков, излечивает хвори, он одинаково строг как с самыми трудолюбивыми, так и с пропащими. Это справедливость. Его нельзя задобрить, нельзя обмануть. Он, словно отец, не даёт своему народу разбрестись в мире, где каждый неосторожный шаг грозит погибелью. И этот самый бог позволил мне сесть на поезд, уехать из дома и очутиться там, где меня никто не ждёт. Я думала, это позволение. А это было проверкой, которую я так легко завалила. Что, бог? Что ты теперь со мной сотворишь?
Время словно сварено из крахмала, время налипает на руки, никуда не попадает. Просто катается по рукам. Время – смотри-не-отравись. Ничего личного.
Куда всё это меня привело? Музыка, ставшая дудкой крысолова – хитроглазого парня из детской книжки. Ты, не приехавшая за мной ни час, ни полчаса назад. Жду? Нет.
Мне хочется кричать на весь вокзал, перекрывая металлическую женщину, объявляющую отправление поезда, людей с их гнусавыми резкими голосами. Голосами, которые наш бог отказался когда-то слушать. Хочется звать тебя, но у меня нет даже имени, которым можно тебя кричать.
Наваливается беспомощность, за ней приходит спокойствие. Следом – безразличие. Они легко делят меня. Беспомощность со спокойствием занимают голову. Места хватит на всех. Добро пожаловать. Безразличие опускается ниже и теряется в крови. Ощущение, что по венам плывут юркие мальки. Щекотно. Решаю сосчитать до ста и пойти за билетом домой. Благо, деньги на него припасены. Когда дохожу до девяноста девяти, принимаю ответственное решение считать до двухсот. Не жду. Просто дышу этим воздухом. Он суше нашего, от этого слипается горло. Но пить не хочу. Господи, но почему? Я предавала их всех, уезжая, так? Но я не знала этого. Да, понимаю, это не освобождает от ответственности. Но прости ты меня. Простите вы все.
