Досчитав до шестисот сорока трёх, осознаю, что это слабость.
Тебя нет. Где ты?
Стоя в очереди за билетом, я ничего не понимаю. В голове шум. Как можно жить в городе, где столько звуков? Что с тобой? Я буду молиться, чтобы ты была жива, чтобы ты дышала. Чтобы Бог (вряд ли, но вдруг услышит) берёг тебя.
Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Вижу тебя. Никакого блюза. Глаза щиплет. Ничего не помню. Выглядишь, как безумная, что-то говоришь. Ничего не слышу. Очень громко, ничего не слышу. Не помню, как оказываемся в машине. У тебя огромная угрожающая машина. Зачем тебе такая большая? Блестит. И ещё в ней пахнет табаком и пряностями. Пахнет детством, не моим, но всё-таки чьим-то – это по ощущениям. Я замираю. Боюсь, что показалось. Боюсь на тебя смотреть. Странная. Мну платье, сложив руки на коленях. Твои руки другие, не такие, как у меня. Всё: пальцы, кисти, локти. Ты куришь и похожа на инопланетянина. Даже куришь не так, как все. Вообще, если задуматься, я толком никогда и не видела женщин, которые курят. У нас в городе таких я не припомню. Это как самый примитивный набор наклеек из жвачки: фантики повторяются, начиная с двадцатого. Ничего нового, ничего свежего – такой он, наш берег с его обитателями.
Тут плотину моего деланного спокойствия наконец прорывает. Слежу за тем, как капли падают на платье, разбиваются, расплываются. Одна, вторая, третья. Как зрачки в темноте. Поначалу узкие, потом шире. Дышу тихо-тихо. Не хочу, чтобы ты видела. Боюсь тебе что-то говорить. Спасибо вам всем, что простили меня. Спасибо, боги. Я готова потом расплатиться: раскаяться, упоённо молиться, ждать его с уловом, чистить рыбу, пахнуть испаряющейся морской водой. И ни о чём не просить больше. За это диковинное сейчас, за градус безумия, не вписывающийся в мои шкалы. Впервые одна в глотке огромного города, в жутко ревущей машине с женщиной, имени которой не знаю даже. Умница, крошка Паскаль. Ты отлично усвоила правила своей жизни. Не усвой ты их, как бы сейчас так ловко их нарушала?
Мы петляем среди бесконечных улиц, за окном странно одетые люди смеются и болтают, а ты молчишь, как и я. Равномерно разлитая на двоих неловкость плещется вокруг, как в аквариуме. Смущение, замешательство, неудобство. Неловкость. Двое в тесном жерле железной коробки, сведённые не судьбой, а случаем, каких немало. И зачем я тебе в этой твоей рычащей вселенной, на переднем зеркале которой монотонно раскачиваются чётки с неведомыми символами? С этой трещиной на лобовом, идущей с самого верха и неожиданно обрывающейся посредине, с её непредвиденными изгибами. Так слово, брошенное вскользь, сколько-то пролетает в воздухе перед тем, как исчезнуть. Веточка засохшей лаванды, вставленная в щель обшивки, около бардачка. Лохматый медвежонок с полосатым шарфом на ключах. Твой мир, твои вещи, отобранные из множества вещей, выбранные для них места. В одной машине, кажется, больше вещей, чем мне удалось завести за всю жизнь.
Задумываюсь, почему же у меня нет даже имени для тебя. Решаю, что это определённый символ, хочу оставить, как есть. Разве не те чувства, что не обрели определений, люди считают самыми сильными? Не те тайны, что никогда не облекут в слова, – самыми страшными? Не тех детей, что так и не получат имени, – самыми долгожданными? Пусть и с тобой так будет. Моё условное право на усиление, на отказ в именовании.
По радио кто-то говорит, потом начинается тоскливая музыка. Сильный, глубокий женский голос растекается по салону, вымещая не только неловкость, но сам воздух. Так похожий на твой, но ты резко переключаешь на другую волну, чертыхаешься. Почему? Так красиво. Я всегда хотела петь, и петь так. Сила ветра в голосе, мой обретённый блюз в мелодии. Наверное, ты не любишь тоскливую музыку. На твоей рубашке не то грибы, не то обезьяны, не то кто-то ещё. И все эти существа словно посмеиваются надо мной. Мне не даёт покоя песня, которую ты оборвала, но пока я набираюсь смелости попросить вернуться к ней, мой внутренний таймер срабатывает трижды. Пока я решаюсь произнести слово, проходит, кажется, вечность. Поворачиваюсь к тебе. Ты вопросительно смотришь в ответ. Нет, следи за дорогой, держи руль. Нет, я боюсь тебя о чём-то просить. У тебя острый, жёсткий, прямой взгляд, от которого не по себе. И эти глаза как лесной колодец, в котором воды не видно. Надо бросить монетку и ждать всплеска. И не дождаться, как водится.
Ты ругаешься на нерадивых водителей, разметку на дороге, светофоры, одностороннее движение. Порой мне кажется, что ты нервничаешь, но это вряд ли. Хочется потрепать тебя по взъерошенным волосам, но я никогда не осмелюсь. Природа наших встреч уходит корнями в ту землю, до которой не идут корабли. Мне хочется что-то в этом изменить, хочется найти карту с жирным красным крестиком, но таковой не существует. Славно, что ты наконец приехала, мне было больно ждать тебя. Кажется, что вообще всё это время мне было больно. Я говорю это оттого, что сейчас стало как-то совсем легко. А ведь если подумать, выходит, что люди тратят годы на то, чтобы дать чему-то имя. Это смешно.
