Хочу, чтобы глаза не успевали впитывать в себя лица прохожих, картинки сменялись, хочу, чтобы она была рождена петь, хочу, чтоб она пела, хочу петь с ней развесёлые бесхитростные песни, ещё более милые оттого, что ни слова в них не понять. Хочу, наконец, дать ей имя. А потом будет не так страшно вернуться сюда, отдать этой земле тело моей матери, своё, Симона (мужчины здесь почему-то доживают до глубокой дряхлой старости, женщинам это не удаётся из-за того, что им не за что держаться, – мне это так видится), своих белобрысых выросших детей. Мелкие люди опаснее глубокой воды, к ним не подобрать ключа, в них просто нет скважин. Не хочу быть закрытой, хочу узнать что-то о том, что такое разлука, что такое сумасшествие.
А потом, конечно, ничего не изменится, ведь заданный ход вещей ничто не нарушит, я вернусь и доживу до невероятных ста, вспарывая рыбу одним ловким движением и зная, что не всё в моей жизни так гладко и верно. И одно только знание, одна только уверенность, что где-то я зашла не туда и далеко, даст мне сил, продержит меня на плаву дольше других. Так приезжие мальчишки заплывают за буйки, и это даёт им на год-другой ощущение жизни. Мне ведь так мало нужно, море. Хотя, вероятно, больше, чем другим. Но у меня есть на это право. Именно поэтому всё моё неверное – верно. Пока я ищу – всё существует. Пока я иду – всё возможно.
В поезде, несущем меня в город, пахло резко и непривычно; странно одетые люди постоянно сновали мимо меня, а я смотрела в окно, прощаясь мысленно с морем, с семьёй, которая поперхнулась моим отъездом. Я сбежала из дома до рассвета, тихо, как мышь – выбралась в коридор, голодная и напуганная, притворила дверь и сбежала. Что вместо меня найдёт мама в моей комнате, проснувшись? Червонного короля на подушке. И записку, нацарапанную карандашом на клочке салфетки: «Уехала в город к друзьям, буду через неделю. Обнимаю! П.». У меня отродясь не было никаких друзей, и все прекрасно об этом знали. Но что надо было им написать? Решила глотнуть яду? Рискнула рискнуть?
Из нашего города люди никуда не едут, потому что когда-то давным-давно они уже приехали туда, куда хотели. Суша для нас – часть моря, а для всех остальных море – это потерянные километры суши со слежавшимся торфом, золотом, камнями. И вот я смотрю в окно на всё, что окружало меня годами, и думаю, что обязательно вернусь сюда, хотя в то же время не терплю себя за эту детскую привязанность – так привязываются к плюшевым медведям и зайцам. Когда Бог раскидывал время по земле, в нашем городе он устроил склад. Ну и хватит думать об этом. Скоро поезд затормозит на Большом Вокзале Большого Города, она встретит меня, и мы уедем туда, где время надо ловить за хвост, а не толкать в спину. И будет неважно, к чему я пыталась привыкнуть годами, ради каких рамок втягивала голову, поджимала большие пальцы ног, скрещивала руки на груди.
А что Симон? А ничего. Когда я сказала, что уезжаю, он посмотрел на меня непонимающими глазами, украшавшими больную с похмелья голову, и задал всего два вопроса: успею ли я вернуться к свадьбе и ничего ли я не забыла? Нет, он вовсе не тюфяк, он просто не понимал, совсем ничего не понимал в моей запутанной голове, и притом считал меня достаточно надёжной (а если честней – ни на что не способной) для того, чтобы отпускать куда угодно. Так мать обычно говорила про кота, которого мы прикормили, когда в доме завелись крысы: есть захочет – придёт, кто его ещё накормит. Это меня обижало. Мог бы и подумать, к кому и зачем собралась его невеста и почему она бежит на край света так поспешно, словно за ней гонятся. Но он не подумал ни о чём, прощаясь со мной. На минуту мне захотелось отомстить ему за это, но, по правде, месть не в моём стиле. Это не благородство, это слабость.
А за окном плыли незнакомые деревья, земля была чёрной, как на кладбище, но краски становились ярче, звуки – тоньше. Будто кто-то хитрый незаметно добавил контраста и громкости. Поезд разгонялся, и с каждым стуком колёс мне становилось легче и веселее. Я была как маленькая девочка, покидавшая заколдованную страну то ли на выносливом верблюде, то ли на согревающем олене. Мимо пролетали домики, совсем не похожие на наши. Ах, как бы мне хотелось жить у железной дороги, сидеть вечерами во дворе и знать, что любой поезд увезёт меня туда, куда я только пожелаю, махать рукой беспечным пассажирам и складывать в ладонь вишнёвые косточки, чтобы вырастить сад!
