Воздух в квартире сбитый, как сливки. Не успеваю подумать, как ты уже бежишь к окну и распахиваешь его, делаешь шаг к другому, но вдруг осекаешься, будто испугавшись своей проснувшейся смелости. Ты похожа на собаку, с которой особенно жестоко никогда вроде не обращались, но и не любили толком, – всё время боишься разозлить хозяина. Прекращай.
«Открой», – говорю. Дождь иссяк, и пылинки заиграли на солнце. В Амстердаме для меня достаточно тихо – как ни странно, здесь я отдыхаю от музыки, от голосов. Обычно я снимаю номер в «Пулитцере» – домашний уют в номерах и сногсшибательный вид на канал, – но гостиница смущала бы нас обеих, как мне показалось. В особенности – тебя. Посему сейчас так: это убежище, найденное моими давними приятелями из местных, и спрятанная за холодильником волшебная посылка для меня, мёртвая вода, принимаемая мною за живую, средство улыбаться тебе чаще и любить себя больше.
На кухне пахнет домашним печеньем, холодильник пуст, за исключением пакета молока. Открываю, наливаю тебе. Ты пьёшь жадно, но нервно. Руки у тебя подрагивают, я слышу едва существующий звук, рождённый твоими зубами, ритмично касающимися керамики. Успокойся. Думаешь, нам не о чем говорить? Мне тоже иногда так кажется, но это просто признак хорошего будущего. Такая примета. Я её только что придумала. Ты смеёшься. Ну вот, я и стала на шаг ближе к тебе.
Хочешь в душ? Вот и отлично, а я пока куплю еды. Спускаюсь по лестнице выверенными прыжками. Дождя будто и не было, солнце мягкое, как обычно здесь, как кожа до семи лет. Не знаю, что любят такие девочки, как ты, потому сметаю в магазине всё, что попадается под руку. На кассе осознаю, что набор несовместимый: сок, вино, сельдь, яблоки, апельсины, печенье, кукурузные хлопья, кофе, шоколад, молоко. С кассиром молчим. Я не знаю его языка, он – моего. Чувствую себя так, словно с утра обзавелась ребёнком препубертатного возраста и ни черта не знаю, что с ним делать. С белыми полупрозрачными пакетами добредаю до ещё одного магазина, нахожу для тебя смешные моряцкие широкие голубые джинсы и пару рубашек. Угадай? Ну конечно, чёрную и белую. До дома почти бегу. Столько оглушающей радости внутри, что ты там, что всё это существует. Знаешь, когда я в последний раз спешила домой? Давным-давно, будучи ещё ребёнком, когда мама обещала испечь рыбный пирог и посылала меня за мукой. Я отказываюсь от привычной сигареты перед домом, бегу по лестнице, но дыхания не хватает. Задыхаюсь, иду медленнее.
Если честно, я давно уже научилась не смотреть далеко вперёд, но вдруг ты спросишь, что будет дальше, – я вовсе не найду, что тебе сказать. Это тебя испугает, поэтому не спрашивай, ладно? Два поворота ключа, ты всё слышишь, ждёшь меня в коридоре. Удивляешься моим подаркам, благодаришь, смиренно удаляешься в другую комнату, возвращаешься в джинсах и белой рубашке. О, а ты красивая. Тебе очень идёт, правда. Во всяком случае, пальцем на тебя никто не покажет, хотя… наверняка кто-то захочет украсть.
Когда я выхожу из ванной, ты суетишься на кухне, мурлыкая под нос какую-то песенку. С удивлением обнаруживаю в углу комнаты гитару. Интересно, какой он, хозяин этого дома, так милосердно подаривший нам эту неделю? Тебе удалось разложить на столе все эти неказистые продукты. Настаиваешь, что в следующий раз селёдку будешь выбирать сама? Пожалуйста, я только за. Болтаем о какой-то ерунде, за окном темнеет. У тебя заплетается язык, слипаются глаза (совсем ребёнок), ты хочешь спать. Где? В тобою проветренной комнате? А с тобой тяжело, упрямишься. Ладно, стелю себе постель, курю. Зачем ты здесь, Паскаль? Ах, да. Это же я тебя позвала, точно. Ты заходишь пожелать доброй ночи, морщишь нос. Именно так. Я всё равно буду курить дома, даже не спорь. А хочешь, тебя научу? Задумываешься. Давай отложим до завтра, спокойной ночи, смешная пижама.
Верчусь в постели часа три кряду, мокрые простыни. Не могу, надоело. В конце концов, кому от этого легче? Лезу в сумку. Слабовато, но ничего не попишешь. Скоро отрубаюсь. Чёрно-белые сны, такие не назовёшь кошмарами.
Здравствуй, Амстердам.
