– Счастье? Счастье, Паскаль, это слишком преувеличенная субстанция, такой бесцветный летучий газ. Никогда не скажешь наверняка, есть ли он в воздухе; бывает, ты чувствуешь, что да, а другие просто задыхаются. Бывает наоборот. По большому счёту, счастье – это любая редкость, что-то особенное, единичное. Жизнь состоит не из этого.
– Я понимаю. Жизнь состоит из дней, наполненных мелкими преодолениями и неудобствами, иногда они кажутся невыносимыми, иногда терпимыми, но это только отношение, а они, по сути, всегда одинаковые.
– И не так. Это магазин: ты берёшь всё, что хочешь, и платишь за это.
– Да, только денег у всех по-разному. И ассортимент отличается.
Дожди не особо церемонятся: приходят незваными, уходят неожиданно. Дома и впрямь похожи на игрушечные: коричневый прессованный кирпич, маленькие кирпичики. И вода. Здесь её столько, что каждый голландец должен, просто обязан на пять шестых состоять из воды. Кто бы занялся этим исследованием.
Люди одиноки, потому что каждый идёт в свою мнимо верную сторону. Свобода кажется Паскаль бременем, даваемым в наказание, а Певице – целью и возможностью дышать полной грудью.
Люди безбожно одиноки, потому что они годами выбирают, каким богам молиться.
Люди безбожны, ибо они боятся от кого-то зависеть. Люди слабы, и это самое прекрасное, что в них есть. Эти двое не понимают друг в друге ровным счётом ничего. Да и вероятность, что они что-то поймут, не так уж и велика. Почему? Такова самая печальная и древняя правда: дав людям язык, кто-то посмеялся над ними, а они восприняли это всерьёз.
Я рассказываю вам историю, лишённую морали, не для того, чтобы вы придали ей своего надуманного смысла – этот мир и без того задыхается в парах человеческих небылиц. Я рассказываю вам эту историю, потому что она полна вещей, для которых ещё не создано определений и наименований, вещей, избавленных от оценок и привкусов, тех немногих вещей, что ещё меня заботят. Свет, который обрисовывает неприглядную правду, тьма, укрывающая истинную красоту. Сумерки, что призваны таить в себе опасность и ловушки, но не скрывают ничего, кроме травы, пробивающейся сквозь ссохшуюся землю. И рассвет, несущий тревоги иного порядка – то, чего принято избегать и сторониться, как и то, за чем гонятся и охотятся. Парадоксы людской породы и закономерности не человеческого характера.
Я рассказываю вам историю, не стоящую такого количества букв, но заслуживающую жертв куда как весомее приносимых. Вы послушаете её и забудете, а я сделаю вид, что её никогда и не случалось. На том мы и расстанемся. Но сейчас… сейчас ещё слишком рано.
Они пережили первое землетрясение лишь для того, чтобы ещё крепче встать на ноги. И болтаются теперь по городу, моему любимому городу, среди тысяч других людей, ничем не примечательные с виду. Хотя когда вид что-то значил?
– Слушай, Паскаль, а ты хочешь узнать моё имя? Может, не сейчас, позже, но в принципе: да или нет?
– Нет, если тебе кажется это нормальным.
– Тебе самой как кажется?
– Это не так просто объяснить…
– Ну ты хотя бы попробуй, вдруг я не совсем безнадёжна.
– В мире не то чтобы много имён, они повторяются с той или иной периодичностью. Какие-то встречаются чаще, другие реже, третьи совсем редкие, но они не уникальны. И странно думать, что кто-то исключительный, важный, необыкновенный носит имя твоего соседа, или одноклассника, или продавца из кондитерской. Представь, что для всех камней на земле мы придумали всего три названия. Все зелёные, к примеру, мы зовём малахитом, будь то изумруд, или нефрит, или хризолит, или…
– Хорош, я уловила идею.
– Я к тому, что едва ли ты носишь имя, никогда не звучавшее на земле до твоего рождения.
– И это говорит девочка, которую зовут как парня, так-то…
– Это не моё имя. То есть уже моё, но вообще отец выбирал его для брата.
– Но случайно перепутал и назвал им тебя?
– Мой брат умер.
– Прости, я не знала. Давно?
– В день, когда я родилась. Так что мне… мне тут надо за него пожить. И за себя. За двоих, в общем.
Они стоят на мосту, перекинутом через Амстел, и крошат хлеб уткам и лебедям, толкущимся внизу. Мост прозвали Тощим более трёх веков назад, с тех пор он сильно расширился, но от прозвища так и не избавился. Певица выдерживает паузу, достаточную для того, чтобы остаться в рамках приличий, и возвращается к волнующему её вопросу:
– О’кей, допустим, моим имянаречением не озаботились ни феи, ни эльфы, что, конечно, печально, но переживаемо. Что дальше? Когда ты думаешь обо мне, когда говоришь обо мне с кем-то…
– Я ни с кем не говорила о тебе.
– В общем, должна же ты как-то меня звать, обозначать. Ну так ведь?
– Конечно.
– Вот! И как? Как ты меня называешь?
Паскаль смущена, её щёки густо краснеют, перенимая цвет утиных лап, взбивающих речную воду в пену.
– Пообещаешь не смеяться?
– Ну давай, удиви меня!
