– Певицей… – она замялась, столкнувшись лоб в лоб с вопросом, который доселе ей как-то удавалось себе не задавать. Но оттягивать это столкновение более было невозможно. – Знаю, ты не рассказывала мне о том, что поёшь, тогда, в мае. Просто каждый раз, вспоминая нашу встречу, я слышала музыку в своей голове.
– Красивую?
– Необычную, не знаю, как описать.
– Значит, ты узнала меня?
Паскаль задумалась. Узнать предполагало видеть раньше, почти забыть, но вспомнить при первом взгляде. И хотя то, что она почувствовала, было чем-то схожим с узнаванием (по саднящему ощущению за грудиной, по непонятной суматошной радости, перекрываемой разве что удивлением), в строгом смысле слова это никак не могло быть им.
– Мы же не были… никогда не виделись раньше. Как я могла узнать тебя?
Паскаль видела злость, вспыхнувшую в её глазах мелкими огненными побегами, скользнувшими по углям в камине при сквозняке. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас утратить то хрупкое равновесие, которое установилось теперь между ними. Но как сохранить его – она не знала. Люди обычно никоим образом не помечают свои больные места, напротив, оберегают их с утроенной силой, прячут ото всех, не признаются, когда им больно, лишь бы чужие не прознали, где та точка, коснувшись которой можно выпустить на волю всех чертей. Для Певицы этой ахиллесовой пятой была слава, к жару которой льнуло столько мошкары. «Вот дрянь, какая же ты дрянь… ты обвела меня вокруг пальца, прикинувшись деревенской дурочкой, а я повелась. Всё ты обо мне знаешь…» – думала Певица, пиная бордюрный камень носком кеда.
– Я что, похожа на настолько двинутую, чтобы поверить во всю эту потустороннюю ересь? Типа музыка следует за мной по пятам, окружает божественным облаком, но только избранные вроде тебя способны её услышать? Паскаль, я уже стара для сказок, припаси их для своего женишка, может, это его уровень, но никак не мой!
– Я всего лишь сказала тебе правду, за правду не казнят.
– И в чём правда? Закончи эту историю. Ты жила в своей халупе, ковырялась в рыбьих кишках, мутила с местными уродцами, мечтала о другой жизни, молилась своим морским божкам, и тут – оба-на – в занюханном баре на краю света тебе встречается тёлка с телика. Ну бинго же, вот он шанс, люди за такой шанс душу дьяволу продадут, а тебе он даром подвернулся. И ты вцепилась в него мёртвой хваткой. Расскажи мне эту историю, она куда увлекательней прежней.
– У меня дома нет телевизора…
– Я сейчас запла́чу!
– Я никогда не врала тебе. Клянусь.
– Не клянись, Паскаль. Это пошло.
Крупные прозрачные слёзы текли по её щекам, срываясь на асфальт, и там разбивались вдребезги. Паскаль не знала ничего крепче и достоверней клятвы, и теперь, когда она не сработала, ей не оставалось ничего, кроме этого беспомощного плача. Обвинения, брошенные в её адрес, были понятны ей весьма смутно, скорее нет, чем да, но тон, которым они были предъявлены, не сулил ничего хорошего.
– Так чего ты хочешь? Денег? Сколько тебе надо для счастья? Я дам! – Певица достала смятые купюры из кармана и протянула Паскаль. – Забирай, дома есть ещё, я дам тебе столько, сколько ты не стоишь. Пока ты сама не скажешь «хватит». Что ещё ты хочешь? Моей дурной славы, что ходит за мной по пятам, как тень, и шепчет в ухо каждому, подходящему слишком близко: «Она зло, она зло, она зло…» Забирай её – вместе с моими ночными кошмарами и бессонницами, страхами и истериками, бесконечной тьмой, окружающей меня, стоит остаться одной. Забирай всё. Об этом уж я точно не просила! Мой голос в придачу, и дар туда же, и дрянную наследственность с больными генами. Заберёшь весь комплект целиком, а?
Сильный голос разлетался по улице, не видя для себя преград, прохожие встревоженно смотрели на его обладательницу, осуждающе переговаривались, с опаской отходили в сторону.
– Я… я даю тебе слово… клянусь, будущим своим клянусь, предками своими, чем хочешь… я никогда ничего этого не хотела забрать у тебя. Я даже не знала, что у тебя что-то из этого есть. Правда. Я ничего не знала о тебе до нашей встречи, я просто странная, глупая, наверное. У меня бывают такие мысли, которых никто не понимает… и мне… – Паскаль всхлипывает и осекается, но отступать некуда, и она продолжает: – Мне говорили, что лучше их не рассказывать никому, потому что это очень странные, ненормальные мысли. Я… рассказала, потому что… это же чудо, да? Ну, как знак, понимаешь… как божественный знак, эта музыка, что я слышала в голове. И она оказалась твоей музыкой, словно бог мне указал, понимаешь? Понимаешь, почему… почему я… рассказала. Вот поэтому.
– Постой… постой здесь пять минут. Дай мне… собраться с мыслями. Десять минут. – Певица выставила перед собой руки, ладонями вперёд, как делают дети, сосчитав до десяти на пальцах, и попятилась. – Десять минут подожди здесь, пожалуйста. Здесь подожди меня, я вернусь за тобой.
