– Да при чём тут это… – Невероятно, чтобы она услышала его, тем не менее, видимо, ей это удаётся. – При чём тут это? Просто объясни мне, что с тобой не так? Тебе страшно? Плохо? Что?
– Я… я не знаю, чего ты ждёшь от меня, какой мне быть, как себя вести, что правильно, а что нет.
– Ты не знаешь, что мне понравится?
– Вроде того, да.
– Не понимаешь, как угодить мне?
Слово «угодить» звучало отвратительно, слабо, как-то по-рабски, что ли, но, к моему большому огорчению, довольно точно отображало то, что я пыталась так неуклюже сделать. Я замялась. Согласие с ним означало бы полное признание собственной никчёмности и зависимости, оспаривать его следовало неким противоположным по значению глаголом, откровением, которого во мне не было.
Мороженое в моей руке давно уже растаяло и стекало липкой жижей по запястью, в дереве над нами шелестели листьями невидимые птицы, я повернулась к ней в поисках намёка на правильный ответ, но она сидела, закрыв лицо ладонями, и раскачивалась взад-вперёд.
– Наверное, да, что-то такое… – выдавила я нерешительно.
– Не знаешь, кем быть – попробуй быть собой, – прошипела она, не отнимая рук от лица. – Это же логично, твою мать. Ты здесь не за тем, чтобы радовать меня, во всяком случае…
Она запустила руки в густые спутанные волосы, прикусила нижнюю губу и посмотрела на меня – я едва подняла на неё глаза.
– …во всяком случае, мы об этом не договаривались. Слушай сюда, Паскаль, я плохой советчик во всём, что касается правильных поступков и жизненных постулатов, но есть несколько вещей, которые я знаю наверняка. На своей шкуре знаю, понимаешь? – Я кивнула. – Люди всегда будут от тебя чего-то ожидать, так устроен мир. Слабые будут надеяться и ненавидеть, если не получают своего, сильные будут прогибать и прессовать ровно до тех пор, пока ты не поддашься. У тебя здесь только один выход – научиться отличать свои желания от навязанных тебе чужих. Отличать и предпочитать свои. Всё. Не хочешь долбаное мороженое – не ешь. – Она выхватила у меня из руки остатки рожка и отшвырнула в сторону. – Не хочешь замуж – не выходи. Позволь себе быть там, где ты хочешь, с тем, с кем хочешь, делать то, что ты хочешь, и наплевать на всех. Наплюй на всех, кому виднее, как надо. «Надо» – это аркан, уловка, чужая игра. Никакого «надо» нет и никогда не существовало в природе.
Она провела рукой по моей голове, так невесомо, будто вовсе не коснувшись волос, и продолжила:
– Кто вдолбил в твою дурацкую башку, что во всём надо держаться полутонов? Ты обращала внимание, как ты смеёшься? Украдкой, прикрыв рот, Паскаль. Как ребёнок, которого уложили спать, а он прокрался к двери, за которой выпивают взрослые, и подслушивает. Так, словно тебе ни в коем случае нельзя выдать своего присутствия. А когда ты говоришь? Сколько из того, что у тебя в голове, ты озвучиваешь? Треть? Четверть? Одну десятую? Скажи честно!
– Меньше, наверное.
– Меньше одной десятой?! Это успех! Всё верно, знаешь, почему? Потому что ты чувствуешь себя сапёром на минном поле: каждый твой шаг, движение, действие может сдетонировать. На деле не может, но ты об этом не знаешь, ты вымеряешь каждый звук, интонацию, паузу – не дай бог что. И потому тебе проще ничего не сказать, ограничиться кивком или улыбкой; для тебя всё логично: ты снижаешь риски. Только их нет, Паскаль. Они есть лишь в твоей голове. Вот опять – ты улыбнулась вместо того, чтобы сказать мне: «Слушай ты, прекрати играть в психотерапевта, у тебя дурно выходит».
– У тебя хорошо выходит. Правда.
– Давай договоримся с тобой, что пока мы здесь, а здесь ты мой гость, я разрешаю тебе всё. Всё, что захочешь. Любое безумие, любую ересь, что в голову придёт. Танцуй на столах, плавай в каналах, напейся или молись перед сном. Неважно. Главное, разреши себе заглянуть вовнутрь, туда, где маленькая испуганная настоящая Паскаль сидит в темноте и ждёт, пока ты будешь готова её услышать. По рукам? – Она протянула мне руку, и я пожала её. Рука оказалась липкой от моего потёкшего, зачем-то выкинутого мороженого и холодной. – Вот и умница.
Меня колотило, словно в лихорадке, и я обняла себя, чтобы скрыть дрожь, подкатывающую размеренными волнами. Признаться, не было никакой тайной меня, нуждающейся в эксцентричных выходках и крайностях, а если и была когда-то, то я совладала с ней так давно, что не знаю, осталось ли от неё хоть что-то живое. И хотя я понимала в общих чертах, о чём она говорит, не находила никакого резона в этом предложении. Ума не приложу, как мне удалось создать видимость сложной девочки с тонкой душевной организацией, тонной подводных камней и скрытых течений. Я не была ею, трудно сказать, кем я вообще была на самом деле. Самозванкой, не более.
– А ты? Ты живёшь так, всё себе позволяешь, каким бы глупым это ни казалось?
– Да, я жила так с самого начала, никто не мог сказать мне «нельзя» настолько убедительно, чтобы я прислушалась.
– И что из этого получилось?
– Я получилась. Что ещё из этого могло получиться?
– Ну, это принесло тебе счастье, я об этом спрашиваю?
