На мосту много людей: худощавый парнишка жонглирует теннисными мячиками, одинокий гитарист играет что-то из итальянской классики, шумная компания немцев или швейцарцев делает общее фото – праздник жизни, бытие в своём лучшем цвете и фактуре. И твоя фигура, сгорбленный силуэт, неподвижные распущенные волосы, смиренное выражение лица – всё словно помещено на это полотно для какого-то демонического контраста. Ты напоминаешь мне девочку из «Созревания» Мунка, девочку, позади которой высится пугающая тёмная тень. Я даю себе слово починить этот день, исправить его, перекрасить.
Она оставила меня одну, как оставляла уже в мае и на том бесконечном запутанном вокзале, и вот теперь снова. Как будет оставлять всегда, чуть что-то окажется ей не по нраву. Она оставила меня одну, задыхающуюся от слёз, обиды и непонимания, посреди красоты, неподвластной моему разуму, той красоты, что делала меня проще, площе и серее одним своим существованием. Одну в городе с незнакомым языком и шумными людьми, запахом жжёной травы и влаги. Она оставила меня, и я наконец ощутила себя той собой, к которой привыкла – беспомощной и сиротливой, слабой и пустой. Я была шариком, который прокололи – пф-ф-ф-ф – и весь воздух со свистом вышел. Затылок ломило от истеричного плача, в горле пересохло, по наитию я понимала, что кинуться за ней было бы возмутительной глупостью, и я не кинулась. Десять минут – это ведь ерунда, надо просто подождать. Я принялась считать про себя – это безотказно успокаивало с тех самых пор, как меня научили счёту. Дойду до шестисот, и она вернётся.
Зачем я сказала ей всё это, знала же, что нельзя, но сказала? Во многом из-за нашего разговора, в котором обещала научиться делать что вздумается, очередная глупость. Как-то давно я поняла, что решения, принятые головой, в моём случае не сильно лучше решений, продиктованных сердцем, так получается. Но выбирать сердцем куда проще. Девятьсот сорок три, девятьсот сорок четыре. Было бы неплохо понять, что она не вернётся, испугаться этого и начать соображать, но силы оставили меня окончательно, их не хватает даже для инстинкта самосохранения. Я подожду до вечера, а когда стемнеет, пойду в полицию, там должны придумать, как отправить меня домой.
Несколько раз за это время я пытаюсь вернуться к её обвинениям, но каждый раз ударяюсь о внутреннее ограждение, которое не даёт мне столкнуться с действительностью, где она представляет меня жадным хитроумным чудовищем. Может, это чудовище, созданное её воображением, чем-то лучше меня, умнее, рискованнее, изобретательней. Наверное, у этого чудовища есть чёткие планы на будущее, цели и, что важно, идеи по их достижению. Вероятно даже, что это чудовище могло бы существовать в реальности, иметь моё тело, моё лицо, но не моё сердце – не его точно. У меня сердце оленя, гонящее кровь с невероятной скоростью, пульсирующее в висках, в горле, в груди, маленькое сердце испуганного зверя, вынужденного постоянно бежать от всего, даже от собственной тени. У меня сердце оленя, которого заставили ждать без особой нужды и надежды на успех посреди шумного мегаполиса, в самом его центре. И я даже не знаю наверняка, кого жду, не свою ли погибель. Одна тысяча двести пятьдесят четыре.
А на моём берегу сейчас мужчины уже вернулись с рыбалки, время обеда и рассказов о толстенных морских окунях, ускользнувших в последний момент. Мама, должно быть, наварила густого рыбного супа, испекла хлеб – мой любимый, пшеничный; если у нас тепло, то сделала своего мятного лимонада, который так скоро утоляет жажду. Солнце, наверное, прогрело гальку вдоль моря, Симон и парни улеглись вздремнуть немного прямо на ней. На моём родном берегу те обычные покой и скука, от которых я мечтала сбежать с раннего детства, и сбежала для того, чтобы понять, как они мне дороги. Не окажись я здесь, никогда не поверила бы, что можно скучать по этой обыденности. Оказывается, можно.
Перестаю считать. Я хочу есть и спать, не знаю, чего больше, но ни то, ни другое теперь от меня не зависит. Я лишилась той минимальной свободы, которой привыкла располагать. Усталость, жуткая давящая усталость навалилась на меня – побаливают плечи и поясница, ноги подкашиваются, но до ближайшей лавочки далеко, а я заяц, ждущий на том месте, где его оставили. Ожидание – то немногое, на что я всегда была способна.
Когда среди сотен сменившихся фигур и лиц я вдруг вижу её ставшее мне своим и близким за какие-то пару дней жёсткое, точёное лицо, превосходное в своей дикой небрежной красоте, пугающее своим надменным выражением, мне хочется кинуться к ней навстречу, как делают щенки, завидев людей. Но сходить с места нельзя, у меня же сердце зайца.
– Каковы мои шансы на прощение? – Та же дежурная улыбка, которой она одаривает незнакомых людей на протяжении всего нашего совместного путешествия, та же сталь в тёмных, что штормящее море, глазах.
– Ты просишь его?
– Почти. Это лучший вариант извинений из тех, что есть в моём арсенале. Я долго, знаю, мне надо было подумать, проветриться, как-то всё неровно вышло. Ты голодна?
