В доперестроечные годы получилось так, что Чернов не был принят в качестве своего в тех кругах партградского общества, представители которого жили благополучно, делали карьеру и добивались жизненных успехов. Они чувствовали, что Чернов чужой для них во всех отношениях – по образованию, по ментальности, по жизненным претензиям, по образу жизни и даже по физическим данным. Казалось, что с началом перестройки он должен был бы оказаться в кругу людей, начавших добиваться успехов за счет новых условий. Но это не случилось. Он и на сей раз оказался в положении отщепенца. Постепенно от него отошли его ближайшие друзья – Белов и Миронов, быстро приспособившиеся к условиям перестройки и начавшие извлекать из неё пользу для себя. Не получилось и особой близости с Горевым, оказавшимся в оппозиции к перестройке. Было что-то такое, что мешало их сближению. Это что-то различные причины неприятия перестройки. Горев отвергал её как настоящий (идеальный) коммунист, Чернов – как человек, для которого был неприемлем как коммунизм, так и порожденный им антикоммунизм. Начавшийся в Партграде расцвет антикоммунизма Чернов воспринимал как проявление все того же коммунизма, – как вскрытие гнойника коммунизма, как торжество коммунистической помойки.
– Начинается время, когда будет решаться судьба нашей страны, – сказал Горев, Чернову шедшему с ним после работы от комбината в город. – Нам надо четко определить свою позицию. Преступно в такое время оставаться в положении постороннего наблюдателя.
– А стоит ли ломать голову над этим, – сказал Чернов. – Нам все равно не позволят остаться в стороне. Нас все равно вынудят на определенное поведение, что бы мы сами ни предпринимали. Буду я выступать за перестройку или против неё, меня все равно не примут в свои ряды ни те, ни другие. Тебя, между прочим, тоже.. – Почему ты так думаешь?
– Потому что мы суть отклонение от нормы как с точки зрения одних, так и с точки зрения других. Мы – уроды, но не нормальные советские прохвосты, способные приспособиться к новым условиям. К тому же судьба нашей страны меня не очень-то волнует. Если она рухнет, туда ей и дорога. Значит, она окажется нежизнеспособной. Страной- уродом, как и мы с тобой.
– Ты слишком мрачно смотришь на жизнь.
– А ты стараешься убедить себя и других в том, что ты – полноценный гражданин этого общества. Но общество- то неполноценное. А ты в своей полноценности заходишь слишком далеко, дальше, чем это позволяют нормы нашего общества-урода. Ты тоже поэтому обречен, как и я. Так стоит ли рыпаться?
Такой разговор не приносил ясности и облегчения. Наоборот, он усиливал мрачное ощущение огромного несчастья, надвигавшегося на всех партградцев и на них, на Чернова и Горева, в первую очередь.
– Ходит слух, – сказал Чернов на прощание, – будто ты собираешься из партии выходить. Вроде бы Гробовой об этом говорил в партбюро.
– Этот подонок первым побежит из партии, как только это станет выгодным. Нет, я останусь в партии хотя бы из духа противоречия. Если даже в Москве объявят о роспуске КПСС, я буду ратовать за её сохранение.
– Ты такой фанатичный коммунист?
– Нет. Я вообще не коммунист в формальном смысле слова. Просто КПСС не есть партия вообще. Это – нечто другое.
– Что именно?
– Государственность. Крах КПСС равносилен краху нашей государственности, а значит – страны вообще. К сожалению, этого не могут вслух признать даже наши партийные руководители от Горбачева до секретарей первичных партийных организаций.
Второй день следствия Московская комиссия прибыла в Царьград вечером 22 сентября. День 23 сентября ушел на ознакомление с материалами КГБ и психиатрической больницы. На следующий день Рябов отсыпался до обеда после сильного перепоя в гостях у Крутова. Воробьев вновь отправился в психиатрическую больницу с целью узнать, стоит ли на учете в больнице молодой человек, о котором ему сказал Соколов. Соколов отправился в Управление КГБ с целью познакомиться с результатами прочесывания города сотрудниками КГБ и с донесениями осведомителей.
Воробьеву сразу же сообщили, что интересующий его объект состоит на учете в больнице уже с 1973 года, регулярно проходит здесь осмотр, находится под наблюдением врача Малова. В истории болезни Воробьев не нашел ничего особенного: таких молодых людей миллионы. Он решил поговорить с Маловым. Последнего в больнице не оказалось, он находился на бюллетене , т.е. был в очередном запое. Пришлось ехать к нему домой.
Малов жил в Новых Липках. Дверь Воробьеву открыл старик с иссиняфиолетовым лицом и с седыми взлохмаченными волосами. Воробьева это не удивило, он таких на своем веку перевидал многие сотни. Воробьев представился. Малов извинился за беспорядок в квартире, очистил для Воробьева стул, сбросив с него на пол книги и одежду.
– Если я не ошибаюсь, мы с Вами уже встречались, – сказал Воробьев.
