Фредди Сандерсон даже не смотрел в мою сторону. Я была для него слишком хорошей. Дерек Уилсон видел во мне всего лишь симпатичную дурочку. Для него я была недостаточно хороша. Мама, быть может, и матерью быть никогда не хотела. Лучше бы и не пыталась. А отец… У отца всегда было свое особое представление о любви. И никого, кроме мамы, он на самом деле не любил. А так уж вышло, что итальянской красоты матери я не унаследовала – мне достались светлые волосы, серо-зеленые глаза и тонкие черты папы.
– Знать хочешь? – хрипит Мертаэль, вырывая меня из плена неприятных воспоминаний.
Взгляд у него мрачный, как у загнанного в угол зверя, а тон – озлобленный, будто я не ответов потребовала, а сию секунду вернуться в Ад и сгореть в пламени преисподней.
– На кой черт тебе, смертной, все это? Будь умницей, Сильвия, выбрось эту дурацкую идею из головы и найди себе кого-нибудь нормального. Даже если это будет такая же скотина, как я, с таким человеком все равно будет в десять раз безопаснее. Проще.
Да неужели он не в состоянии понять простую вещь? Если бы мне нужен был кто-то другой, если бы кто-то другой мог полюбить меня такой, какая я есть, то такой человек давно уже нашелся бы. Я поджимаю губы и с трудом сдерживаю наворачивающиеся на глаза слезы, сглатываю вставший поперек горла ком.
Все парни одинаковые, так ведь? Только на этого я могу как следует надавить.
Мертаэль никуда не денется, пока не исполнит мое желание, иначе не видать ему никакой души.
– Хватит! – восклицаю я и прикрываю лицо руками. – Хватит юлить, хватит давить на меня! Неужели тебе так сложно? Ты только что не смог меня прикончить, думаешь, потом что-то изменится? Или у демонов кишка тонка признаться, что где-то там, глубоко внутри, у них тоже есть сердце? У тебя есть сердце, Мертаэль! Вот почему ты даже смотреть на меня не можешь. Думаешь, я слепая и не вижу, как изменился твой взгляд? Несколько недель назад, черт побери! Несколько недель!
Но Мертаэль не меняется в лице: хмурится, скалит острые зубы и напрягается всем телом. Отступать я больше не собираюсь, пусть хоть на меня вместо стены замахивается – плевать. На этот раз я в своей правоте уверена.
– Ты думаешь, будто знаешь обо всем лучше всех, правда, Сильвия? – он наклоняется ко мне поближе, оскал превращается в кривую, невеселую ухмылку. И под его взглядом хочется сжаться в комок, стать маленькой, а то и вовсе исчезнуть. – Представляешь себе, будто все поняла и достаточно просто надавить на своего ручного демона как следует? Мало того, что ты не могла загадать нормальное желание, теперь ты пытаешься победить меня в моей же игре? Я демон, Сильвия, не какой-нибудь парень из твоего колледжа. Демоны не созданы для любви, понимаешь? Меня сделали живым воплощением похоти, чтобы в моей голове и мысли о любви никогда больше не возникло.
– Тогда ты не особо-то хороший демон, – фыркаю я тихо. Съеживаюсь под его взглядом, но все-таки поднимаю глаза, гордо вздернув подбородок. – Потому что мысли у тебя возникли.
Наверняка сейчас он меня ударит. Вспылит, и все мои представления о любви, о спрятанном где-то глубоко сердце пойдут прахом.
У демонов нет сердца, Сильвия, разве ты не знала? Они способны лишь выбираться из Ада на год-другой, собирать души и возвращаться в свое уютное гнездышко, довольные и сытые. Только ради этого они и существуют. Ради этого и забавных игр с такими доверчивыми дурочками, как ты.
Только голос это не Мертаэля, а матери – отголоски ее неприязни, подхода к жизни и отношения ко мне. Я закусываю нижнюю губу, отгоняя навязчивую мысль в сторону, и не замечаю, как Мертаэль с силой бьет кулаком по стене в паре дюймов от моего лица.
В сторону летит пыль, кое-где с поверхности осыпается краска.
– Знаешь, Сильвия, тебе просто не повезло родиться не в том месте и не в то время, – а голос у него удивительно спокойный, насмешливый даже. Еще немного, и Мертаэль снова зайдется смехом на грани отчаяния. – Встреть я тебя, такую назойливую и уверенную в силе любви, на пару тысяч лет раньше, и у тебя были бы все шансы. Тогда у меня действительно было сердце. И самым ярким чувством в моей жизни и впрямь была любовь. Но это было две тысячи лет назад, Сильвия, а время никого не щадит.
