Кроме того, сопротивление и конфликт всегда были факторами создания искусства, и, как мы видели, они являются необходимой частью художественной формы. Мир, совершенно неприступный и равнодушный по отношению к человеку, как и мир полностью податливый, отвечающий всем его надеждам и удовлетворяющий все его желания, не является тем миром, где может возникнуть искусство. Сказки, рассказывающие о подобных ситуациях, перестают приносить удовольствие, когда они перестают быть сказками. Трение необходимо для порождения эстетической энергии в той же мере, что и для энергии, питающей машины. Когда прошлые верования потеряют власть над воображением – а властвовали они всегда скорее именно над ним, чем над разумом, – раскрытие силами науки сопротивления, оказываемого средой человеку, подарит изящным искусствам новые материалы. Даже сегодня мы обязаны науке освобождением человеческого духа. Она пробудила голодное любопытство и по крайней мере у некоторых сформировала и обострила наблюдательность к тем вещам, о чьем существовании мы ранее даже не подозревали. Научный метод обычно порождает уважение к опыту, и хотя эта новая форма уважения пока присуща лишь меньшинству, она содержит в себе обещание опыта нового рода, требующего выражения.
Кто может представить, что произойдет, когда экспериментальный подход будет полностью усвоен общей культурой? Выработка взгляда, позволяющего взглянуть на будущее, – наиболее сложная задача. Мы склонны принимать качества, в данный момент наиболее заметные и тревожные, за подсказки, говорящие о том, что случится в будущем. Так, будущее воздействие науки мы пытаемся вывести из современной ситуации, в которой наука занимает конфликтную позицию, разрушая великие традиции западного мира, словно бы такое ее положение и дальше будет для нее определяющим. Но для справедливого суждения мы должны рассмотреть, что станет с наукой, когда экспериментальная наука получит полное признание и будет повсеместно усвоена. В частности, искусство всегда будет оставаться отвлеченным, слишком мягким и утонченным, если у него не будет материала, состоящего из знакомых вещей.
Пока же воздействие науки в области живописи, поэзии и романа заключалось в диверсификации их материала и форм, а не в создании того или иного органического синтеза. Я сомневаюсь, была ли когда-нибудь такая эпоха, когда сколько-нибудь значительное число людей действительно «видели жизнь в ее постоянстве и целостности»[72]. В худшем случае ее надо было освободить от синтеза воображения, противоречившего сути вещей. Наличие обостренного чувства ценности эстетического опыта множества вещей, которые ранее исключались, оказывается определенной компенсацией за беспорядочность объектов искусства, обнаруживаемую сегодня. Пляжи, переулки, цветы и фрукты, дети и банкиры, изображаемые современной живописью, в конечном счете являются не просто разрозненными, никак не связанными друг с другом объектами. Они плоды нового видения[73].
Я предполагаю, что во все времена значительная часть искусства оставалась тривиальной и случайной. Рука времени отсеяла значительную часть такого искусства, тогда как на современных выставках мы сталкиваемся с ним
Разрозненность и бессвязность, наблюдаемые в современном искусстве, являются признаком крушения консенсуса мнений. Большее объединение материи и формы в искусствах зависит, соответственно, от общего изменения культуры и выработки установок, которые считаются основой цивилизации, поскольку они формируют подпочвенный слой сознательных убеждений и начинаний. Одно можно сказать наверняка: единства невозможно достичь, проповедуя необходимость возвращения к прошлому. Наука уже с нами, и новое объединение должно будет учесть ее и включить в себя.