Некоторые исследователи, разделяя общее мнение о приоритете разума в Новое время, отмечают влияние рациональности на религиозную сферу как феномен, достойный особого внимания и амбивалентный в своей основе. Ив Ламбер[55] полагает: «С одной стороны, разум можно рассматривать, исходя из точки зрения, что он восходит к Богу или божественному и что, по меньшей мере, он не противоречит религии, а с другой — в нем можно видеть эффективный инструмент в войне против религии и религиозного истолкования мира. Декарт, к примеру, считал, что человек создан Богом и что Бог наделил его разумом и что именно разум направляет человека к Богу, ведя его по пути религии, упорядоченной с помощью того же разума. Вебер показал, как разум оказывается фактором рационализации религии. […] Наука, как и разум, может оказывать амбивалентное влияние. Понятно, что наука может скатиться до атеизма (как в случае со сциентизмом и материализмом) и привести к появлению новых интерпретаций религиозных традиций. С момента своего зарождения в Древней Греции и вплоть до настоящего времени наука, как и разум, всегда оказывала на религию двойственное влияние. Архимед считал, что законы арифметики демонстрируют принципы божественного миропорядка, Коперник, анализируя законы Вселенной, пришел к выводу о необходимости существования Бога. И Галилей, и Ньютон, и Эйнштейн полагали, что если священные тексты противоречат науке, это значит, что они всего лишь нуждаются в новом истолковании. С другой стороны, для Демокрита космос — мир атомов, демонстрирует абсурдность и бессмысленность божества». Бертран Рассел также отмечал отсутствие достаточно убедительных доводов в пользу христианской веры (Lambert, 1999: 313). Вывод Ламбера — «ничто не позволяет говорить о существовании необходимой связи между модерном и уничтожением религии или верований (кроме наиболее традиционных их форм и к тому же в исключительных случаях)» (Там же: 324). Потому нельзя говорить и о наличии противоречия между религией и модерном лишь на основании однобокого истолкования рационализма или эмпиризма.
Некоторые авторы, вроде Константина Фасолта[56], выступают с гипотезой, что мир все больше отходит от традиционной и исторической религии и все больше соответствует европейской просветительской модели, в которой религии нет места. Фасолт видит в ней один из наиболее долговечных рациональных инструментов, проблема только в том, что этот инструмент так и не был приспособлен к условиям современности. Поэтому, утверждает он, религия не находит места в современном мегаполисе (Fasolt, 2006: 11).
Марк Сиадис полагает, однако, что гипотеза Фасолта ущербна в двух отношениях: во-первых, она опирается на ошибочное истолкование Просвещения как проекта, не придающего религии никакого значения; во-вторых, эта гипотеза исходит из чисто умозрительной схемы, в которой модерн отождествляется с секулярным миром, где нет места традиционной религии, утратившей роль культурной и политической силы, тогда как социологи и религиоведы утверждают обратное: на сегодняшний день большинство опрашиваемых, в том числе люди, живущие в Северной Америке, считают, что религия переживает расцвет (Ciadis, 2006: 94). Сиадис уверен, что религия и сегодня, в условиях модерна, остается живой и динамичной, а ее несовместимость с модерном в значительной степени надумана. Сиадис апеллирует к опыту современных мегаполисов, в частности Нью-Йорка — по утверждению многих, парадигмы современного мегаполиса, которому присущи разнообразные, динамичные религиозные традиции. Здесь расположено множество индуистских храмов, евангелических, католических и православных церквей, мусульманских мечетей, иудейских синагог, бахаитских, аюрведических и дзэн-буддийских центров, мест собраний последователей Сантерии и проч. То же наблюдается и в Сан-Франциско, Чикаго, Стамбуле, Афинах, Лондоне и Риме, и можно с уверенностью сказать, что в жизни их обитателей религия играет немаловажную роль (Там же: 96).
Подобные аргументы подводят к вполне определенному выводу: представление о конфликте между разумом и религией не имеет под собой каких-либо реальных оснований и в значительной мере является искусственным. То же самое можно сказать и о несовместимости модерна и религии, которая, если и проявляется в определенных условиях, не вытекает из самой их сущности и возникает скорее в связи с крайними их проявлениями.
