В среде иранских фундаменталистов мы обнаруживаем аналогичное представление: они рассматривают религию как главный источник подлинной идентичности, и в своем истолковании этой идентичности опираются на культуру шиитского Ислама, которую следует восстановить из двух источников — религиозно-правовой доктрины и народной культуры. Так, А. Фардид говорил о новом возвращении к себе, опирающемся на такие определяющие для идентичности элементы, как «ислам и Коран» (Дибадж, 1386 (2007); Мирсепаси, 1386 (2007): 1714). Ал-е Ахмад также считал «шиитский ислам» основным элементом иранской идентичности, однако не рассматривал духовенство в качестве носителя подлинной идентичности (Мирсепаси, 1385 (2006): 186–188) и искал элементы последней в народной шиитской культуре, называя самобытным интеллектуалом только того, кто изучал и реинтерпретировал народную культуру (Nabavi, 2003: 37). Шариати разделял эту точку зрения (Мирсепаси, 1385 (2006): 219), однако, в отличие от тех интеллектуалов, которые искали элементы подобной идентичности в народной культуре, в свете своего элитистского подхода усматривал источник культурной идентичности в доктрине факихов из богословских семинарий Кума и Мешхеда (Шайеган, 1356 (1977): 296).
Еще один аспект, который следует иметь в виду при изложении позиции иранских фундаменталистов, состоит в их привержености социальному и историческому органицизму. Можно утверждать, что данный подход, как и в случае с русскими фундаменталистами, сформировался под влиянием мыслителей эпохи романтизма, а на более широком уровне — мыслителей, выступавших с критикой Просвещения в Германии. Так, и Шариати, и Шайеган прямо говорили о национальной истории и обществе как о живом организме, имеющем неповторимые индивидуальные черты, не учитывать которые бессмысленно и неразумно (Шариати, 1349 (1970): 97–100; Шайеган, 1356 (1977): 296–300).
Власти не без оснований видели в фундаменталистах угрозу status quo и основную движущую силу массового движения против правящего режима и, дабы лишить интеллигенцию эффективного инструмента борьбы, попытались перехватить инициативу, завладев знаменем фундаментализма. Именно поэтому вплоть до середины 1970-х гг. в официальной культурной политике страны всегда присутствовали такие понятия, как «культурная самобытность», «возвращение к корням» и «возврат к культурному наследию и культуре прошлого» (Пахлаван, 1353 (1974): 55). Тем не менее политика режима сильно отличалась от установок оппозиционных интеллектуалов. Если для последних в их поисках самобытного, «третьего пути» антизападничество было ключевым элементом, то культурная политика властей оппозиции Западу не подразумевала. Кроме того, говоря о «корнях», режим имел в виду доисламское прошлое, тогда как фундаменталистская интеллигенция ратовала за «самость» как возрождение ислама.
Поскольку в своей политике правящая элита ориентировалась на консерватизм в сочетании с признанием авторитета Запада, интеллектуалы-фундаменталисты, стремились отстраниться от офицальной власти (Ашури, 1348, с. 72), сформировав в итоге массовое движение, которое с этим режимом и покончило.
