Усилия Реза-шаха и его сына, направленные на ускорение становления индустриального урбанистического общества, сопровождались рядом непоследовательных мер, опутавших общество целой «сетью парадоксов», так и не разрешившихся каким-либо образом. Хотя его реформы в некоторой степени продвинули страну вперед, с точки зрения технического прогресса, в культурном и политическом отношении в стране царила такая атмосфера, которая побуждала интеллектуалов к поискам путей ее изменения (Ганинежад, 1376 (1997): 209).
Одним из важнейших парадоксов любой диктатуры, осуществляющей модернизацию, является несбалансированное развитие. Эти режимы проявляют солидарность с реформаторскими идеями до тех пор, пока те не затрагивают традиционную политическую структуру. Модернизация в Иране и в России показывает, что подобного рода диктатура нетерпима к политическим реформам (McDaiel, 1991: 216–232). Продолжающееся деспотичное правление, неспособное к тому, чтобы распространить реформы на политическую сферу, в конце концов отводит прозападной части интеллигенции очень скромное место. С другой стороны, насильственное насаждение западной культуры и цивилизации создает пропасть между государством и обществом, препятствуя образованию органических связей между ними (Боруджерди, 1377 (1998): 57). В Иране прозападная часть интеллигенции, разочаровавшаяся в возможности воплощения идеи реформ сверху, либо сама перестала сотрудничать с государством, либо была насильно отторгнута от него. В то же время именно в силу своей приверженности и принадлежности западной культуре эти иранские интеллектуалы, как и российские западники, не имели какого-либо веса в народе. Это создавало почву для кризиса идентичности, который достиг апогея в результате государственного переворота 28 мордада[109] и усиления автократических методов правления, заведших реформы в тупик. В этот момент многие представители образованной части иранской элиты, как некогда их российские собратья, осознали, что служение государству не означает служения народу и нации. Подобный вывод побуждал обратиться к национальным культурным истокам и рождал новый дискурс — дискурс культурного фундаментализма, острие которого было направлено как на диктаторский режим, так и на Запад.
Спустя десять лет идеология культурного фундаментализма начала приносить плоды: интеллигенция, преодолевшая растерянность и кризис идентичности, определила свою миссию и выработала новую повестку дня. Долгие годы диктатуры и авторитарного монархического правления, которое укрепилось после свержения Мосаддыка и сохранилось после «восстания 15 хордада»[110] в 1963 г., окончательно пошатнули верность интеллигенции режиму — возникла предреволюционная ситуация (Боруджерди, 1377 (1998): 60). На этом пути очень пригодились идеи Жана-Поля Сартра об обязанностях интеллектуала перед обществом: о необходимости практических результатов интеллектуальной деятельности, выражающихся в общественных переменах. Благодаря переводу произведений Сартра в начале 1940-х гг. понятие обязанностей интеллектуала получило распространение и в Иране (Хадж Сейед Джавади, 1346 (1967): 59).
Возлагая ответственность за плачевное положение Ирана и его отсталость на западную культуру и ее пропаганду в иранском обществе, интеллектуалы — культурные фундаменталисты тем самым опосредованно критиковали политическое устройство страны (Пархам, 1357 (1978): 221; Малеки, 1339 (1960): 4; Ал-е Ахмад, 1347 (1968): 13). Возникло выделение так называемой импортной культуры
