После распада Советского Союза русский фундаментализм обрел новое дыхание. Поиск национальной идентичности россиян и вопрос о связи с Европой вновь оказались в центре интеллигентских дискуссий. Снова стали подниматься такие вопросы, как «Кто мы?» и «Что делает нас особенными?». В работах этого поколения интеллектуалов Россия рассматривалась не как более высокая или низкая цивилизация, а как цивилизация, существующая наряду с другими, но отличающаяся от них. Многие интеллектуалы подчеркивали важность уважения собственных традиций и направляли фокус своего внимания на постижение русской истории, религии, философии и литературы. В их представлении и коммунизм, и капитализм трактовались как идеологии, отрывавшие людей от корней (Solzhenitsyn, 1995: 106–107).
Иными словами, начиная с того момента, когда в первой четверти XIX века было сформулировано понятие особой русской мысли, эта идея стала чрезвычайно важной для определенной части русской интеллигенции. Вопрос о том, была ли она полезной для русского народа, остается без ответа, не ищет его и автор настоящей статьи. В любом случае очевидно, что между национальными проблемами, волновавшими славянофилов, и идеями современных российских интеллектуалов существует немало общего. Жизнеспособность славянофильского проекта по-прежнему поддерживается ощущением отсталости наряду с чувством национальной исключительности, которые оказываются в центре важнейших дискуссий современной России. Начиная с момента зарождения славянофильской мысли и вплоть до сегодняшнего дня ответы, связанные с ними, не предполагали ни полной изоляции, ни крайней вражды с Западом.
Как и Россия, Иран принадлежал к числу стран, которые запоздало включились в процесс модернизации. Именно это объясняет причины превращения ее в политический проект, а не спонтанный социальный процесс. Вследствие знакомства иранцев с Западом в кругах властной элиты и одновременно в среде образованной части общества сформировалась идея проведения реформ сверху. Представители высших слоев общества — в том числе придворные, выходцы из семей аристократии и богатых торговцев, а также духовенство — могли путешествовать в Европу и учиться там в университетах. В представлении этой элиты, история есть единый всемирный процесс, а развитие имеет линейный и однонаправленный характер. В этой схеме настоящее Ирана соответствует прошлому Европы, а настоящее Европы представляет будущее Ирана. Поэтому первое столкновение с идеями модерна сформировало у иранской элиты комплекс отсталости, а копирование западных образцов стало рассматриваться как радикальный способ покончить с имеющимися проблемами (Тавакколи-Тораги, 1381 (2002): 6). Тагизаде[104], который стоял во главе прозападной и модернистской части иранских интеллектуалов, откровенно говорил о том, что Иран должен «…внешне и внутренне, телом и душой уподобиться Западу — и точка». По его мнению, если бы иранские интеллектуалы избрали западный путь развития и серьезно следовали этому курсу, «… Иран стал бы процветающей и счастливой страной, освободившейся от возникших ныне угроз» (Там же: 9). Взгляды Тагизаде разделяли и другие деятели того периода, в том числе Мортаза Мошфег Каземи[105], Али Ноуруз и Хабиболла Пурреза.
Можно сказать, что имитация модерна определяла господствующий дискурс как в период, предшествовавший Конституционной революции, так и после него, и сопровождалась модернизацией сверху. Проект конституционного движения также представлял собой попытку проведения реформ по западному образцу и в конечном счете был одной из форм модернизации сверху (Башрийе, 1380 (2001): 63–66). После Конституционной революции ориентация на Запад привела к (опять же проводимым сверху) реформам во время правления Реза-шаха Пехлеви, наглядно продемонстрировав их подлинный смысл. Реза-шах сумел, опираясь на Запад, создать относительно сильное государство с современной бюрократией и армией, воплотив на практике то, что было начато еще в эпоху Каджаров такими реформаторами, как Аббас Мирза[106], Амир Кабир[107] и Сепахсалар[108]. Ему удалось довести до конца масштабную программу социальных реформ, — дело, которое оказалось не под силу даже русским царям в XIX веке (McDaniel, 1991: 47). Многие интеллектуалы периода Конституционной революции и сторонники модернизации сыграли свою роль в приходе к власти Реза-шаха, во время правления которого некоторые из них получили посты в правительстве, сыграв важную роль в процессе, получившем название «диктаторской модернизации».
