Как следует из материалов данной статьи, в позициях интеллектуалов России и Ирана имеется немало параллелей, хотя они и не возникли синхронно. Обе страны принадлежат к регионам, поздно включившимся в процесс модернизации, а потому переживающим модерн как явление привнесенное, насильственно насаждаемое сверху (государством) в форме прозападной идеологии. В то же время наличие традиционных деспотических государств сыграло особую роль в характере обращения к модерну обеих стран и осмыслении его социокультурных последствий. В условиях отсутствия гражданского общества, каких-либо политических партий и общественных организаций, не говоря уже о профсоюзах, интеллектуальная элита этих стран была отчуждена от государственного управления и политики, не имела возможности возглавить публичную сферу и определять пути развития своих стран. В то же время и в России, и в Иране знакомство с модерном совпало с появлением групп интеллектуалов, стремившихся к культурному обновлению. Причем на начальном этапе, поддержав вестернизацию своих обществ, интеллектуальная элита в значительной степени отдалилась от народа и автохтонной культуры своих стран. Однако закрытость всей политической системы и накладываемые ею ограничения на прогресс и развитие социального партнерства рассеяли надежды интеллектуалов на модернизацию. Разгром движения декабристов в России и переворот 1953 г. в Иране и, как следствие, дальнейшее укрепление авторитаризма усилили чувство разочарования и привели к кризису идентичности: интеллектуалы оказались, с одной стороны, оторваны от народа, культуры и истории своих стран, а с другой — отстранены от государственного управления. В поисках путей выхода из этого кризиса и разочаровавшись в существующей политической системе, интеллектуалы повернулись лицом к народу и, опираясь на него, возглавили борьбу против правящего режима. В условиях, когда не было возможности бороться напрямую, лозунг самобытной культуры превратился в эффективный инструмент критики проводимой властями политики. Как русские, так и иранские фундаменталисты настаивали на том, что, навязывая западную культуру и подражая привнесенным извне образцам, режим подрывал естественную жизнь народа и уничтожал его культурную идентичность, обрекая тем самым на глубокий кризис все общество. В обеих странах дискурс фундаменталистов имел в основании теорию социального органицизма и акцентировал требование возвращения к культурной самобытности. В нем также явственно ощущается влияние немецкого романтизма с присущей последнему критикой Просвещения и современной западной культуры как выродившейся и охваченной кризисом. Таким образом, в обеих странах интеллектуальное противостояние Западу и борьба с режимом оказались тесно переплетны друг с другом.
Кроме того, фундаменталисты обеих стран претендовали на помощь Западу, обещая вернуть ему духовность, сохраненную русской или ирано-исламской культурой. Именно в этом моменте скрывается серьезный мировоззренческий парадокс: отрицая универсализм культуры как таковой и универсализм западной культуры, в частности, сам фундаментализм, с его претензией на спасение Запада, по сути, позиционировал себя как еще один вариант универсализма. Эти амбиции полномасштабно проявились после Октябрьской революции в России и Исламской революции в Иране, оформившись в идею их миссии по спасению человечества и установлению справедливости во всем мире.
Поскольку культурный фундаменализм в Иране и России стремился к реинтерпретации прошлого с целью преодоления отсталости и удовлетворения общественных нужд в условиях модерна, это интеллигентское движение следует оценивать как прогрессивное, направленное на достижение изменений в обществе, и необходимо воздерживаться от того, чтобы рассматривать его как утопическое представление, сопровождающееся чувством ностальгии по отношению к весьма отдаленному прошлому. Это не означает, что дискурс культурного фундаментализма направлен на построение демократической политической структуры, потому что заложенный в нем догматизм ограничивает возможность построения подобной структуры.
До настоящего момента мы заостряли внимание больше на сходствах между культурным фундаментализмом в Иране и России. Однако следует иметь в виду, что эти параллели нельзя продолжать дальше, поскольку различные исторические и культурные условия двух стран порождают в той же степени различные процессы и последствия. Сфера этих несоответствий в ходе модернизации обеих стран настолько обширна, что убеждает нас в правомерности подхода, основанного на «множественных современностях»[116]. Использование историко-социологического метода при проведении настоящего исследования было оправдано именно тем, что в течение обсуждения данных проблем мы можем включить в свой анализ не только сходства, но и несоответствия. Наличие этих несоответствий в истории и культуре двух стран привело к тому, что фундаментализм в них развивался по-разному и сыграл разные роли в будущем этих стран.
