Мыслители этой школы выдвинули фундаментальные критические соображения в адрес позитивизма и эмпирицизма. Господство человека над природой посредством науки и технологии ведет к возникновению новой формы власти над самими людьми, власти, приобретающей все более утилитарные и рациональные формы. «В этом плане фашизм и тоталитаризм выражают политическую логику научной рациональности, берущей начало в проекте Просвещения» (Башарийе, 1379 (2000): 21). В «Диалектике Просвещения» Хоркхаймер и Адорно выдвинули тезис, что главное притязание модерна — победить мифологию с помощью разума — уже содержало в себе противоречие, ибо речь на деле шла о зарождении новых мифов, на этот раз относящихся собственно к разуму и науке. Из разума Просвещение сотворило очередной миф и вновь взрастило все то, что отрицало и обещало уничтожить (Ахмади, 1376(1997): 152–157).
В целом, основной проблемой, сформулированной Франкфуртской школой, согласно точке зрения таких авторов, как Маркузе, Хоркхаймер и Адорно, стала проблема «реификации» (овеществления). По их мнению, «… капитализм дошел до состояния застывшей вещи, так что нет никаких надежд на изменение капиталистического строя, поскольку исчезло какое-либо сознание, противоречащее капиталистическому строю, […] по сути, не осталось ни одного исторического субъекта, способного изменить этот строй. Противоречащее ему и оппозиционное сознание растворилось в капиталистическом строе как с точки зрения организации и социальных сил, так и с точки зрения идеологии и сознания […] В итоге, выступив с критикой капитализма, консюмеризма и самоотчуждения, Франкфуртская школа констатировала отсутствие иного пути, а также декларировала конец исторического субъекта и исторических коллизий. В конечном счете, последователей данного направления охватило своеобразное чувство отчаяния и разочарования» (Башарийе, 1376 (1997): 56).
Продолжая интеллектуальную линию Франкфуртской школы, Юрген Хабермас все же отверг идею неизбежной предметности капитализма и попытался найти пути выхода из ситуации овеществления. По сути, Хабермас, выступивший с критикой некоторых аспектов модерна, остался солидарен с ним и назвал его «незавершенным проектом», который способен к самовосстановлению. По его мнению, «[…] констатация негативных последствий достижений современности без предложения осмысленных альтернатив, не может привести ни к чему, кроме создания условий для отрицания и исключения обретенного достоинства человека, того самого достоинства, которое было следствием четырехсотлетней интеллектуальной борьбы».
Одним из объектов критики Хабермаса стал позитивизм как один из аспектов рационализма. Позитивистская методология, редуцировавшая человеческое познание до эмпирического знания, практически игнорируя другие эпистемические структуры, привела к появлению и распространению «инструментальной рациональности». В социальной сфере это ведет к превращению научных и политических вопросов в технические, к укреплению идеологии, к реификации человека, к утрате межличностной коммуникации и коммуникативных практик, к атомизации индивидов и самоотчуждению на самом широком уровне. «[…] модерн следовал двумя путями: […] путем инструментальной или технической рациональности [рациональности системы], и путем культурной, или коммуникативной, рациональности [рациональности действия] […] В эпоху модерна человек стал претендовать на господство над природой и подчинил ее себе, вследствие чего сформировался инструментальный разум, который, в конечном счете, нанес удар по самому человеку, так что его собственное творение, технология, обрела власть над ним […] Однако западный модерн развивался и по-другому, а именно в направлении коммуникативной, или культурной, рациональности. По сути, модерн и начался с культурной рациональности, специфическими чертами которой были публичное пространство, гражданское общество, свободная речевая практика, ослабление и разрушение идеологии, появление логики языка, иными словами, промежуточного интерсубъективного пространства. Если бы эта линия — линия культурной рациональности — была развита и продолжена, человек стал бы ныне разумным, свободным и осознающим себя существом. Однако культурная рациональность была остановлена на полпути и подавлена инструментальной рациональностью, […] другими словами, „система“ одержала верх над „жизненным миром“[151]. В итоге сознание человека было подавлено и ограничено, а технологические связи ограничили его свободу и разум» (Башарийе, 1376 (1997): 58).
