– Знаю, друг мой, – с ласковой усмешкой ответил ему Муса. – Ты потомок царя Давида, и сам Бог на длани своей проносит тебя над всеми напастями. Так зачем же всегда испрашивать доброго совета у разума? Тебе гораздо приятнее действовать – кидаться очертя голову в гущу событий, как велит твое необузданное сердце, совсем как те рыцари, которых ты столь презираешь. Рассудком своим ты видишь их насквозь, однако на деле руководствуешься тем же девизом: ни минуты не сидеть спокойно! Что бы ни делать, лишь бы что-то делать, пусть даже то, что ты делаешь, – вздорно!
Пригубив тонкое вино, Иегуда в свой черед начал приятельски поддразнивать Мусу:
– Да, разумеется, мудрецу надлежит оставаться безучастным при любых обстоятельствах. Он лучше позволит себя убить, чем ввяжется в драку. Именно так ты и поступал, могу торжественно сие засвидетельствовать. У тебя уже два-три раза была отличная возможность быть убитым, и не вмешайся я вовремя, ты бы сейчас не попивал это славное винцо с берегов Роны.
Они выпили.
– Я рад, – молвил Муса, – что хотя бы на этот вечер ты запретил своему Ибн Омару являться и требовать: набросай, мол, поскорее какой-нибудь важный государственный договор или отправь в плавание караван судов. Жаль, что редко выдается часок мирно насладиться твоей дружбой. Ты беспрерывно восхваляешь мир, но самому себе отказываешь в нем.
– Не отказывай я сам себе в мире и покое, другие бы его не имели, – ответил Иегуда.
Муса посмотрел в лицо другу своим мягким, улыбчивым, испытующим взором и сказал:
– Ты вечно мчишься вперед, друг мой Иегуда. Опасаюсь, что ты убегаешь от своей души и она не может настичь тебя. Нередко ты добегал до меты быстрее других, но не забывай, что иной раз тебе не хватало дыхания. – Немного погодя он заметил: – Лишь немногие понимают – мы проходим по жизни не так, как нам хочется, нас ведут по ней. Но я-то давно уже усвоил: я не рука, бросающая игральную кость, я – та кость, которую кто-то бросает. Боюсь, что тебе этого никогда не понять. Но оттого-то я и люблю тебя и дружу с тобой.
Долго еще они сидели вместе – вкушали пищу, вели беседы, пили вино. А потом восхищались искусством танцовщиц, которым повелел прийти Иегуда.
В последующие недели Иегуда иногда вспоминал речи старого Мусы, но всякий раз дружески снисходительно посмеивался. Все складывалось так, как он хотел. Две огромные партии всевозможных товаров, которые он, положась на удачу, велел доставить из далеких стран Востока, благополучно избежали морских и военных опасностей и достигли надежной пристани. С чиновниками султана Саладина удалось согласовать важный, долго готовившийся договор, чрезвычайно выгодный для Иегуды и всего Кастильского королевства, и это в самый разгар священной войны! Иегуда не без удивления видел, что действительная жизнь в Толедо претворяла в явь грезы, что некогда витали у него в голове, пока он сидел у полуразрушенного фонтана. Ореол собственного величия окружал Иегуду подобно мерцающему облаку.
Он придумал себе герб и просил короля утвердить его. Посередине герба была изображена менора, семисвечный светильник из храма Яхве, а по окружности бежала еврейская надпись с обозначением имени и должности Иегуды. По распоряжению Иегуды искусный резчик изготовил печать с этим гербом, и он носил ее на груди по обычаю своих праотцев, тех мужей, о которых говорится в Великой Книге.
Саладинова десятина, выплачиваемая альхамой, была очень большая, и Иегуда получал с этой подати хорошие проценты. Но он решил, что не будет оставлять себе эти деньги. Очень кстати выяснилось, что парижским евреям при изгнании из столицы Франции удалось спасти свиток Торы, так называемый Сэфер Хиллали[96], считавшийся самым старым из уцелевших списков Моисеева Пятикнижия. Иегуда купил сию книгу за три тысячи мараведи; никто, кроме него, еще не жертвовал беженцам такую огромную сумму, причем столь благородным образом.
Вместе с Мусой он сидел перед драгоценным хрупким пергаментным свитком, благодаря которому слово Божие, как и лучшее наследие еврейского народа, сохранялось из поколения в поколение. Их жадные благоговейные взоры были прикованы к изумительной книге, их пальцы бережно к ней прикасались.
Иегуда намеревался передать рукопись альхаме, но его давно уже удручала невзрачная наружность толедских синагог. Он сумеет создать для сей чудной книги подобающее обрамление – храм, достойный драгоценного свитка, достойный народа Израиля и древней толедской альхамы и его самого, Иегуды ибн Эзры.
Муса задумчиво молвил:
– Но, поступив так, не распалишь ли ты гнев архиепископа и всех баронов?
Иегуда презрительно усмехнулся в ответ.
– Я построю для Господа, Бога Израиля, достойный его дом, – сказал он.
Муса, по обыкновению дружелюбно, но, пожалуй, более серьезно и строго, чем обычно, предостерег его:
– Не надевай на коня слишком богатую узду, друг мой Иегуда. Иначе останешься с упряжью и чепраком, да только без коня.
Иегуда приятельски похлопал его по плечу, но даже не подумал оставить свой дерзновенный путь.
