Дон Альфонсо еще сильнее полюбил Ракель после того, как она возвратилась в Галиану. Иногда, вглядываясь в благородные черты ее лица, он испытывал мучительный стыд: в тот вечер, перед ее уходом, он обошелся с ней так гадко! А она ведь была дама – дама его сердца! И он мог учинить над ней такое бесчестье и насилие! Зато иной раз при воспоминании о том, как он овладел ею, овладел невзирая на отчаянный отпор, в душе рождалось жестокое сладострастие. Альфонсо переполняло неистовое желание вновь унизить Ракель, и когда та дарила себя щедрее, забывалась в его объятиях скорее, чем он, Альфонсо испытывал злое торжество.
Однако он был благодарен ей за то, что она ни единым словом, ни единым намеком не упомянула о том злополучном вечере. Сразу же по возвращении она испуганно спросила, чем это он так поранил руку, – рассечения и порезы от осколков мезузы заживали крайне медленно. Он ответил уклончиво и испытал облегчение оттого, что она не стала расспрашивать дальше. О том, почему засыпаны землей цистерны рабби Ханана, она тоже не спросила.
Не то чтобы она и в самом деле забыла, что произошло тогда. Но теперь все было так, как она и надеялась, и страшилась: в его присутствии позор уже не был позором и даже самое гнусное унижение не было унижением. И когда он сжимал ее в объятиях, она порой даже мечтала снова увидеть выражение бешенства, какое было на его лице в ту страшную минуту.
Ее желание изменить Альфонсо, из рыцаря превратить его в человека, оказалось столь же тщетным, как плеск волн у подножия скалы. Она о том не печалилась – она любила рыцаря. Его бессмысленное геройство, его худое, костлявое, мужественное, словно бы вырезанное из грубого дерева лицо, его изящество, красота и грубость – все это и волновало, и привлекало ее.
Из всего Священного Писания ей сейчас милее всего была Песнь песней. Она велела начертать на стене опочивальни взятые оттуда стихи: «Ибо крепка, как смерть, любовь… стрелы ее – стрелы огненные. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»[97]. Она перевела для Альфонсо эту надпись; он слушал внимательно, с сосредоточенным лицом. Попросил ее повторить, прочесть стихи по-еврейски.
– Звучит недурно, – заметил он. – Хорошо сказано.
С того дня, как она подарила ему арабские доспехи, он знал, что Альфонсо-воин ей тоже люб. Но ревность, испытываемая к Иегуде и старикану Мусе, сделала короля наблюдательным: он чувствовал, что разум Ракели по-прежнему отвергает в нем все по-настоящему достойное и героическое. С усердием, можно сказать, со страстью пытался он втолковать ей это, объяснить ей самого себя. Война – заповедь Божья, а воинская слава – та высшая цель, к которой должен стремиться мужчина. Во время войны проявляются лучшие свойства мужчины, лучшие свойства народа. Разве у евреев не было Самсона и Гидеона, Давида и Иуды Маккавея? И как королю удержаться на троне без войны? Королю нужны верные сподвижники, и они ждут от него заслуженного вознаграждения. Но чтобы по достоинству наградить их, нужны новые земельные угодья, а где же заполучить новую землю, как не у врага? Король на то и поставлен от Бога, чтобы брать добычу, расширять свои владения. Нельзя не признать, что он, Альфонсо, соблюдает меру, в нем нет алчности, присущей его тестю, королю Генриху Английскому, или Фридриху, императору Священной Римской империи; в отличие от них, он не собирается завоевывать весь мир. На земли по ту сторону Пиренеев он не посягает. Ему нужна одна только Испания – зато целиком, как христианская ее часть, так и мусульманская.
В его словах звучала дерзновенная и роковая сила. Манящий соблазн и страшную угрозу ощущала Ракель в этом отпрыске франкских и готских варваров, непоколебимо убежденном, что одному ему Бог назначил владеть целым полуостровом.
Он много говорил ей о великом и благородном искусстве ведения войны. Ратное дело он усвоил основательно, во всех тонкостях. Он пока еще не стал ни Александром, ни Цезарем, однако был прирожденным полководцем. Он нутром понимал, когда пускать в дело легкую конницу, а когда тяжелую; он с первого взгляда умел оценить достоинства той или иной местности; умел, как никто другой, отыскать удобное укрытие для засады. Правда, он не всегда одерживал победу, но это лишь оттого, что ему недоставало одной весьма занудной полководческой добродетели, а именно – терпения.
Ракель внимательно слушала его рассказы о том, сколько он изведал кровавых сражений, скольких недругов заставил грызть зубами землю в смертельной агонии. Но, выслушав, почти всегда говорила что-нибудь такое, чего он не ожидал. Например, задавала вопрос:
– Сколько, сколько, ты сказал? С вражеской стороны три тысячи, а с твоей – две тысячи?
В ее вопросе слышался не то чтобы упрек, а скорее недоумение, скорбное удивление.
А то, бывало, она замыкалась, уходила в себя, и Альфонсо трудно было пробить окружавшую ее стену одиночества. Но тяжелее всего становилось, когда Ракель ничего не отвечала на его рассказы, только молча на него смотрела. Ее красноречивое молчание задевало его сильнее, чем гневная отповедь.
