Нерешительность садовника заставила Альфонсо призадуматься.
– Но я же не завтра выступаю в поход, – ответил он с сердитым видом. Ненароком взгляд его упал на полуразрушенные цистерны, остатки хитрой машины для измерения времени, которую изобрел рабби Ханан. И Альфонсо приказал: – А пока надо засыпать вот это. Иначе, глядишь, кто-нибудь свалится туда ночью.
Так как Ракель не вернулась и на другой день, он ускакал в Толедо. В замке, похоже, уже прознали, что они повздорили. На лицах придворных было написано облегчение.
Король с головой ушел в дела.
Все было так, как и описывал еврей: Кастилия процветала, казна была полна. Хотя, пожалуй, еврей был прав и насчет того, что для войны с халифом денег еще маловато. Только пусть не воображает этот сеньор эскривано, будто такими доводами ему удастся удержать его, Альфонсо, от исполнения священной обязанности. Евреи и так уже долго жирели за счет его страны, пора бы ему, по примеру своего кузена Филиппа Августа, короля Франции, забрать у них назад накопленные богатства, и тогда будет достаточно золота, чтобы воевать с халифом.
– Тем временем, пока весь христианский мир сражается, я сижу здесь как eques ad fornacem[93], рыцарь-лежебока. Мне дальше не выдержать. Я тут прикинул, подсчитал, подумал – и решил, что пора нам начинать войну, – сказал он дону Манрике.
Но тот возразил:
– Твой эскривано, мастак по части составления смет, думает иначе.
– Наш еврей, – высокомерно отвечал ему Альфонсо, – не учел в своих подсчетах одну статью – честь. В вопросах чести он разбирается еще хуже, чем я в его Талмуде.
Манрике был озадачен.
– В конце концов, ты вверил хозяйство страны в его руки, – заметил он. – И вполне естественно, что он в первую очередь печется о хозяйстве. Боюсь, как бы тебя не увлекло чрезмерное рвение дона Мартина! Соблазн военного похода, конечно, велик, и это благочестивый соблазн. Но наших денег должно хватить, чтобы воевать два года, не меньше; если денег не хватит, поход погубит все королевство.
В глубине душе Альфонсо не доверял подсчетам Ибн Эзры. Тот, конечно же, лукавил, изыскивал доводы, чтобы помешать священной войне, потому что призвать в Кастилию своих евреев-беженцев он мог только в мирное время. Но еврей вряд ли решился бы на такую авантюру, если бы не его, короля, нечестивая страсть. Поэтому Альфонсо постеснялся сознаться старому другу Манрике в своих подозрениях. В ответ он только пробурчал:
– Все вы знай себе каркаете. А тем временем добрые христиане обо мне судачат и перемывают мне косточки.
– В таком случае тебе нужно потолковать с арагонцами, дон Альфонсо, – сухо и обиженно посоветовал Манрике. – Переговори с доном Педро. Заключи с ним честный союз.
Король в немалом раздражении поспешил закончить беседу со старшим другом и советчиком. Всё те же препоны! Конечно, Манрике прав, конечно, начать войну удастся, только помирившись с королем Арагонским. Нужно добиться соглашения, прочного союза. Но добиться этого способен один-единственный человек на свете – Леонор.
Придется ему съездить в Бургос.
Сколько времени он не был с Леонор? Целую вечность. Она писала ему короткие учтивые послания, он отвечал так же коротко и учтиво, каждый раз изрядно протянув с ответом. Ему несложно было представить, как пройдет их встреча. Он постарается принять бодрый вид, она ответит ему любезной, натянутой улыбкой. В подобном свидании радости мало.
Надо объяснить ей все, что произошло. Только где найти слова, чтобы кто-то другой понял, сколь это восхитительно и страшно, когда на тебя накатывает чудовищная волна, и влечет в пучину вод, и возносит ввысь, и снова влечет вниз, и снова бросает ввысь?
Перед доном Родригом он мог признаться в своей страсти к Ракели, мог упрямо и гордо отстаивать право на такую страсть; каноник, при всем своем благочестии, его понял. Но Леонор никогда его не поймет, ведь она с головы до ног знатная дама, хладнокровная, сдержанная, любезная. Разговаривая с ней, он будет запинаться, и что он ни скажет, будет звучать глупо – так, будто напроказивший мальчишка хочет оправдаться перед взрослым человеком. Это будет худшее унижение в его жизни.
Нет, король не имеет права так унижаться ни перед кем. И нет ничего на свете, ради чего стоило бы так унижаться.
Разве что… Есть все-таки на земле одно блаженство, стоящее такого унижения, стоящее всех мук ада.
И снова встает перед глазами Галиана во всем ее языческом блеске. Он чувствует, как льнет к нему Ракель, чувствует мягкое, упоительное прикосновение ее кожи, чувствует, как пульсирует кровь в ее венах, как бьется сердце. Его пальцы скользят по ее волосам, теребят черные пряди, пока она не скажет, смеясь: «Перестань, Альфонсо, мне больно, Альфонсо». Кто, кроме нее, выговорит так странно, смешно и нежно: «Альфонсо», выговорит так, что у тебя вся кровь придет в волнение? Он видит ее глаза цвета голубиного пера, видит, как их свет затухает, прикрытый веками, как веки поднимаются снова.
На память ему пришли арабские стихи, которые она однажды дала ему прочесть:
