Но в то же мгновение боязнь омрачила восторг. Да, верно, потомок царя Давида – но к тому же потомок герцогов Бургундских и графов Кастильских. У дона Альфонсо было не меньше прав на младенца, чем у него, Иегуды. К тому же на стороне дона Альфонсо – вся власть христианского государства, а он, Иегуда, одинок. И все же: «Я верую безраздельной верой», – да, так он и веровал. «Я всецело желаю», – да, так он и желал. Всей силой своей веры, всей силой своей воли он принял решение: «Король неверных останется ни с чем. Я добьюсь своего с помощью Господа Бога и моего острого ума».
Тем временем в Галиане донья Ракель любовалась своим новорожденным, нежно прикасалась к нему. Беззвучно шептала ему хвалы и ласковые слова и называла его именем мессии: Иммануил. Да, Иммануил, так повторяла она про себя снова и снова.
Альфонсо же – как велели правила куртуазии и собственное его сердце – опустился перед Ракелью на одно колено и поцеловал руку этой неимоверно милой, неимоверно ослабевшей женщины.
Увидев такое, кормилица Саад пришла в ужас. Ведь Ракель сейчас грязная! Роженица долгое время считается нечистой, а этот мужчина, этот невежа, повелитель неверных, к ней прикоснулся. Он же накличет на нее, и на себя, и на дитятко всех злых духов! И Саад поспешно уложила младенца назад в колыбельку, срезала несколько волосиков у него с головы в намерении принести их в жертву. Затем расставила вокруг колыбельки сахар, чтобы младенец всегда оставался хорошеньким, сладеньким, а еще золото, чтобы он стал богатым, а еще хлеб, чтобы он жил долго.
Альфонсо был счастлив. Господь решил заранее вознаградить его будущие свершения на поле брани, Он даровал ему другого сына взамен утраченного. Альфонсо решил, что обряд крещения состоится на третий день и младенца нарекут именем Санчо. Санчо Желанный[115] – так звали его отца. Он хотел сообщить об этих намерениях Ракели, но она была еще чересчур слаба. Лучше отложить разговор на завтра или послезавтра.
Ему захотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью. Он помчался в Толедо. Созвал советников и тех баронов, которых считал своими друзьями. Он так и сиял. Раздавал награды направо и налево.
Дона Иегуду он тоже позвал в замок и задержал его, когда остальные посетители удалились.
– Мальчика я назову Санчо в честь моего отца. Крестины состоятся в четверг, – сообщил он ему как что-то само собой разумеющееся. – Знаю, ты неохотно бываешь в моей Галиане. Но может быть, все-таки пересилишь себя и доставишь мне удовольствие видеть тебя моим гостем в сей день.
Теперь, когда решающая минута настала, Иегуда был совершенно спокоен. Конечно, лучше было бы повидать Ракель еще до объяснения с доном Альфонсо. Она любит этого человека, и ей трудно будет отвечать «нет» и еще раз «нет» на его настойчивые и грубые требования. Но Иегуда знал, что Ракель крепка в своей вере; она воистину его дочь, и мужества ей не занимать.
– Полагаю, государь, лучше было бы отсрочить столь важное решение, – отвечал он с почтительным видом. – Сдается мне, дочь моя Ракель пожелает, чтобы сын ее возрастал в законе Израилевом, чтобы он воспитывался в нравах и обычаях дома Ибн Эзра.
Королю и в голову не приходило, чтобы у Ракели или у старика были подобные мысли. Он даже сейчас не хотел поверить, что еврей говорит серьезно. Это просто дурацкая шутка, совершенно неуместная шутка. Он подошел к Иегуде совсем близко. Притронулся к его нагрудной пластине.
– Представляю, каково бы это выглядело! – произнес он. – Тем временем, как я сражаюсь с басурманами, мой сын, видите ли, ведет жизнь обрезанного! – И он расхохотался.
А Иегуда тихо ответил:
– Нижайше прошу тебя, государь, не смейся. Или ты уже обо всем условился с доньей Ракелью?
Альфонсо в раздражении передернул плечами. Шутка зашла слишком далеко. Но ему не хотелось испортить себе такой прекрасный день. Он расхохотался еще громче.
– Смиреннейше во второй раз прошу тебя – перестань смеяться, – сказал Иегуда. – Ты смеешься над нами столь громко, что твой смех, пожалуй, принудит нас покинуть твое королевство.
Альфонсо потерял терпение.
– Ты рехнулся! – бросил он резко.
Но Иегуда продолжал свою речь мягким, вкрадчивым голосом:
– Я не был в Галиане, тебе это хорошо известно. Я не говорил со своей дочерью, и в ближайшие дни мне вряд ли удастся поговорить с ней. И все же могу сказать тебе наверное: как солнце неизбежно склоняется к закату, так и Ракель неизбежно покинет Галиану и твою страну, покинет раньше, чем допустит, чтобы ее сыну окропили голову водой из купели. – Голос его оставался тихим, но в нем явственно слышался гнев. – Многие из нас убивали своих детей, лишь бы уберечь их головы от поливания водой неправильной веры.
Говоря это, Иегуда опять пришептывал. Альфонсо хотел произнести в ответ что-нибудь гордое, презрительное. Но в зале еще не отзвучали тихие, исступленные слова Иегуды, воля Иегуды словно бы заполняла залу, и была она не менее сильной, чем воля короля. Альфонсо понял, что Иегуда прав. Прикажи он крестить сына, потеряет Ракель. Ему предстоит выбор: отказаться от ребенка или от Ракели.
