У входа его почтительно приветствовали парнас Эфраим и лучшие мужи альхамы. Потом его повели внутрь храма. Выпрямившись во весь рост, с покрытыми головами стояли еврейские мужи. Уста их изрекли слова благословения, кои по закону предписано произносить перед лицом земного владыки. «Хвала тебе, Адонай, Бог наш, который даровал частицу славы Твоей сей плоти и крови».
С волнением и гордостью внимал этим словам дон Иегуда. С волнением и немалым беспокойством внимал им дон Альфонсо. Смысла он не понимал, но звуки эти были ему привычны: немало подобных фраз слышал он из уст своей драгоценной возлюбленной.
Согласно учению мусульман, плод, что созревает в материнской утробе, становится человеческим существом на сто тридцатый день после зачатия. Сей срок минул, и Ракель спросила Мусу, стал ли плод в ее чреве настоящим человечком. Муса в ответ молвил:
– «Примерно так оно и есть», – имел обыкновение отвечать на подобные вопросы великий учитель мой Гиппократ.
Чем ближе были роды, тем настойчивее заботились о Ракели все опекавшие ее. Кормилица Саад хотела, чтобы опочивальню Ракели на последнем месяце беременности окуривали благовониями, дабы очистить ее от злонамеренных джиннов, и была чрезвычайно обижена, когда Муса строжайшим образом запретил это. Иегуда распорядился принести в комнату Ракели свиток Торы, а по стенам развесить особые амулеты для легких родов, с заговорами от Лилит, чтобы эта ведьма и соблазнительница, первая жена Адама, не пробралась в дом вместе со своей гнусной свитой и не навредила роженице. Дон Альфонсо смотрел на это с большим неудовольствием, однако, в свою очередь, по совету Белардо велел доставить в Галиану чудотворные образа и реликвии. В придачу, одолев собственное смущение, он попросил капеллана королевского замка, чтобы тот упоминал имя доньи Ракели в своих молитвах. А дон Иегуда позаботился о том, чтобы десять мужей ежедневно возносили молитвы за его дочь – лишь бы она благополучно разрешилась от бремени.
Он не бывал в Галиане с тех пор, как там поселилась Ракель. Даже теперь, в решающий час, он не решился туда заглянуть, пускай ему очень хотелось быть подле Ракели. Зато он отправил к ней Мусу, и Альфонсо был рад, что Ракель находится на попечении старика-врача.
Схватки продолжались долго, и Муса с кормилицей Саад долго препирались касательно того, какие меры нужно принять. Но вот дитя благополучно появилось на свет. Кормилица тотчас подхватила его на руки, в правое ухо крикнула призыв к молитве, в левое – шахаду, исповедание веры: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк Его». Теперь Саад могла торжествовать, ибо знала: дитятко исповедует ислам.
Иегуда провел томительные часы ожидания в своем кастильо, сам не зная, чего ему больше хочется и чего он больше страшится: того ли, что младенец окажется мальчиком, или того, что он окажется девочкой. Его опять одолели сомнения: возможно, он слишком долго исповедовал ложную веру и теперь его душа отравлена? Достанет ли у него сил поступить как должно? Сделался ли он настоящим иудеем? Не остался ли в глубине души мешумадом?
Моше бен Маймон представил символ веры иудеев в тринадцати принципах. Иегуда наедине с собой мучительно доискивался, поистине ли он верует в эти догматы. В той версии, которую он сейчас читал, каждое вероопределение начиналось так: «Я верую безраздельной верой». Иегуда медленно произнес все эти фразы: «Я верую безраздельной верой, что одному лишь Творцу, благословенно имя Его, надлежит молиться, – Ему, и никому другому. Я верую безраздельной верой, что откровение учителя нашего Моисея, пусть душа его покоится в мире, есть чистейшая истина и что он отец всех пророков, бывших до него и пришедших после него». Да, он верил в это, он это знал. Так оно и есть, и никакое другое учение (все равно, Христа или Мухаммада) не сможет затмить откровение учителя нашего Моисея. С горячим чувством произнес Иегуда заключительные слова символа веры: «На помощь Твою уповаю, Адонай. Уповаю, Адонай, на Твою помощь. Адонай, уповаю на помощь Твою». Он молился, он был преисполнен веры, он готов был пойти на смерть за эту свою веру, за эту свою правду.
Но даже молитвенная сосредоточенность не спасала от того, что мысли Иегуды то и дело возвращались в Галиану. Он ждал, взвешивал, страшился, надеялся.
Наконец примчался гонец. Вместо приветствия он тотчас же выкрикнул Иегуде радостную весть: «Мальчик пришел в мир, благодать явилась миру!»
Безграничное ликование захлестнуло Иегуду. Господь одарил его своей милостью, Господь вознаградил его за утрату Алазара. На свет родился мальчик, новый Ибн Эзра, потомок царя Давида, и это не чей-нибудь, а его, Иегуды, внук.
