– Никто и не помышляет удерживать твоего сына в заложниках, государь. Я надежно укрыл младенца, только и всего. Сейчас ему не страшна война, не страшны ни христиане, ни мусульмане. Останься он без тебя здесь, в Толедо, над ним нависла бы смертельная опасность. Обдумай все спокойно, государь, и придешь к тому же выводу. Сейчас мальчик в надежных руках. Ракель не знает, где он. И для нее это очень тяжело. Я и сам не знаю в точности, где сейчас младенец, и мне это тоже нелегко. – С прежним своим высокомерием и почтительной наглостью он добавил: – Понимаю, что тебе не терпится меня повесить. Но ведь тогда навек замкнутся уста, которые однажды могут рассказать тебе, где твой сын и что с ним. – Доверительным тоном Иегуда заключил: – Когда война закончится и все опасности минуют, я привезу младенца обратно. Уж будь уверен, государь. Я никогда не видел своего внука и хотел бы на него взглянуть прежде, чем сойду в могилу. Да и Ракель вряд ли перенесет утрату ребенка.
Дон Альфонсо задыхался от сознания собственного бессилия. Выходит, он неразрывно связан с этим евреем. Еврей держит его в поводу.
Не промолвив ни слова, он гневным, повелительным жестом приказал Иегуде удалиться.
Немного поостыв, Альфонсо подумал: вряд ли Иегуда украл у него сына просто по злобе. Выходит, Ракель не солгала. По-видимому, она и впрямь не знала, куда дели ребенка, и, уж конечно, не с легким сердцем отдала его в руки Иегуды.
Альфонсо не мог отделаться от воспоминания о том, как Ракель стояла перед ним и на лице ее было написано негодование, скорбь, мольба и любовь. Он по-детски сердился на этот безмолвный, но красноречивый образ, пытался прогнать его. Со злорадным удовольствием перебирал в памяти те жесты и слова Ракели, которые когда-либо не понравились ему. Например, какая она была недовольная и напуганная, когда он посадил ее перед собой и пустил коня в галоп. И к его собакам, и к его соколам она тоже никогда не обнаруживала симпатии. «Кто тварям живым не мил, того сам Господь заклеймил» – старая, но верная присказка о людях, к которым животные нейдут. Ракель не замечала, не могла постигнуть его рыцарских добродетелей, его королевских талантов, даже напротив – относилась ко всему этому настороженно. Она ненавидела войну. Она принадлежала к слабакам и трусам, которые только мешают храбрым людям следовать путем, предначертанным для них самим Господом. По сути своей она была самая настоящая вилланка, простолюдинка, еврейка до мозга костей. Это из-за нее сын его лишился крещения, благодати Божией, спасения души.
Альфонсо с головой ушел в дела. Устроил смотр новобранцам, долго совещался с баронами, с военачальниками. Подкрепился едой и питьем вместе с архиепископом и Бертраном.
Наступил вечер, ночь. Он томился по Ракели. Не по объятиям, нет, – он жаждал с ней объясниться. Прямо в ее чистое, невинное, лживое лицо он выскажет все, что думает о ней, он ей выложит, кто она такая. Но несмотря на то что его так и подмывало поехать, он из ребяческого упрямства остался сидеть в своем замке.
Точно так же прошел следующий день.
Но когда опять сгустился ночной сумрак, он поскакал в Галиану. Бросил коня на попечение слуг, не велел докладывать о своем прибытии и пошел через сад. Мысленно похвалил себя за то, что приказал засыпать цистерны рабби Ханана. С удовлетворением отметил, что в мезузе по-прежнему нет стекла.
И вот он предстал перед Ракелью. Она просияла. У Альфонсо в голове за эти дни сложилась целая речь, он намерен был частью по-латыни, частью по-арабски (чтобы она уж наверняка поняла) изложить ей много злых истин. Но решил ничего этого не говорить. Просто был хмур и немногословен.
Позже, в постели, он накинулся на нее с неистовым вожделением. В нем кипела ненависть, любовь, алчная страсть. Он хотел, чтобы она это почувствовала. И она, конечно, почувствовала, и ему это доставило злую радость.
В Толедо прибыли мусульманские послы – с тем чтобы передать королю Кастильскому важное сообщение от халифа. Задачей посольства, как поговаривали, было напомнить королю о договоре с Севильей. Следовательно, догадки, строившиеся в Бургосе, были справедливы: халиф не намерен вмешиваться в войну, если дон Альфонсо открыто не нарушит перемирие с Севильей.
Дон Манрике де Лара, как и почти все прочие советники короля, от души радовался, что Кастилии и Арагону не придется мериться силами с огромным воинством халифа. Дону Родригу прибытие сих переговорщиков показалось лучом света среди окутавшего его душу уныния. Лишь бы дон Альфонсо обуздал свой нрав и обошелся с послами учтиво! Тогда, глядишь, война ограничится большими или малыми стычками с кордовским и севильским эмирами, а весь полуостров не утонет в крови и напастях.
