Что касается самого короля, он вовсе не радовался прибытию посольства. Его переполняло раздражение и нетерпение. Ему хотелось, чтобы и Толедо, и постылое перемирие поскорей остались за спиной. Чтобы и Галиана поскорей осталась за спиной. Ему не терпелось выступить в поход. А тут опять являются эти обрезанные, опять предстоит болтовня и переговоры. Хватит с него и тех уступок, которые его вынудили сделать в Бургосе. Он не намерен рассыпаться в унизительных заверениях еще и перед Якубом аль-Мансуром. Будь его воля, он бы обошелся с послами как можно грубее или вообще не принял их.
Архиепископ и Бертран своими речами только разжигали его упрямство. Зато дон Манрике, обсудив с каноником все обнадеживающие стороны, какие могло иметь прибытие послов, принялся внушать королю: ради блага Кастильского королевства и всего христианства следует согласиться с условиями халифа, следует ответить на его предостережение как можно почтительнее и серьезнее. Если же король откажется, если оскорбит Якуба аль-Мансура и бросит ему вызов, вместо того чтобы его ублаготворить, тогда в аль-Андалус нагрянут полчища со всего мусульманского Запада; тогда дон Альфонсо сведет на нет весь план будущего похода и нарушит договор, соблюдать который он торжественно клялся в Бургосе. Дону Манрике пришлось долго уламывать Альфонсо, прежде чем тот кое-как согласился и назначил час для приема послов.
Послы во главе с принцем Абу аль-Асбагом, родственником халифа, явились в замок, разодетые с великой пышностью. Альфонсо, окруженный своими советниками и грандами, принял их в большом аудиенц-зале, стены которого были увешаны коврами и знаменами.
Для начала, как предписывал церемониал, обе стороны обменялись витиеватыми вступительными речами. Альфонсо, с истинно королевской вальяжностью восседавший в своем кресле на возвышении, вполуха слушал это высокопарное пустословие. Он всматривался в угрюмое лицо архиепископа, насмешливое – Бертрана, сокрушенное – дона Родрига. Зоркое око короля то и дело устремлялось на Иегуду – еврей скромно притаился в заднем ряду. Это все еврей виноват в том, что он, Альфонсо, некогда считавшийся первым рыцарем христианского мира, теперь безнадежно отстал от Ричарда Английского. Мол, этим самым Мелек Риком мусульманские матери пугают своих детишек, а к нему, к Альфонсо, – возможно, по внушению того же Иегуды, – мусульмане шлют посла, пытаются ему угрожать. Его советники, распроклятые умники-разумники, склонили его выслушать никчемные речи этого обрезанного. Только напрасно все они – и еврей, и осторожные старики-гранды – вообразили, что с ним, Альфонсо, так легко совладать. Не в их власти заглушить его внутренний голос. Только этого голоса он и намерен слушаться.
Принц Абу аль-Асбаг, глава посольства, выступил вперед, низко поклонился и приступил к изложению дела. Принц был осанистый пожилой вельможа, синяя посольская мантия ладно сидела на его плечах, арабские слова спокойно и звучно лились с его уст.
Повелитель всех правоверных Запада – так возвестил посол – был немало встревожен, услышав об ускоренных военных приготовлениях его величества короля Кастилии. Халиф предполагает и надеется, что меры сии принимаются не с целью нанести урон севильскому эмиру, его вассалу, ибо тот огражден договором о перемирии. К несчастью, в христианских странах ныне широко распространилось преступное и нелепое учение, будто христиане не обязаны соблюдать договоры, противоречащие интересам христианской церкви. На христианском Востоке нашлись государи, действовавшие согласно сему убеждению, чем и вынудили султана Саладина провозгласить священную войну; сам Аллах подтвердил правоту повелителя восточных мусульман и снова вернул ему власть над городом Иерусалимом, а христианские государи-клятвопреступники поплатились за свое нечестие утратой обширных земель, а то и жизнью.
Дон Альфонсо слушал эту серьезную, строгую речь с небрежностью и величием истинного короля. Его худощавое лицо, словно бы выточенное из дерева энергичным резцом, оставалось настолько спокойным, что можно было усомниться, внятен ли ему смысл арабских слов. Только его рот с длинными, узкими губами, вокруг которых борода была выбрита кружком, пожалуй, немного кривился и, пожалуй, глубже проступили морщины на лбу. Светлый взор короля то и дело рыскал по зале, и все искал дона Родрига, и все искал дона Иегуду.
«Болтай в свое удовольствие, ты, обрезанный, – думал Альфонсо, – выкладывай все до конца. Бреши себе, пес, бреши, пока не охрипнешь. Я же знаю, ты и твой повелитель, вы все равно меня не укусите, вы предпочтете отсидеться у себя в Африке, за морем. Я набрался терпения, я сам себе дал такой обет, и я не выйду из себя, не отвечу на твое чванство хорошей оплеухой, пусть у меня рука чешется. Но чуть позже, когда ты уберешься восвояси, я нападу на Кордову и Севилью. Вот и выйдет, что вы попусту лаяли, а кость все равно у меня».
