Ракель побледнела. Ей сразу пришли на память всякие россказни про злых, ревнивых жен, про то, как они истязали и убивали любимых рабынь своих мужей. Взять хотя бы прародительницу Сару, благочестивую, поистине великую женщину, – а ведь она из зависти и ревности велела прогнать в пустыню наложницу Агарь с младенцем Измаилом, чтобы они умерли там от жажды. Ракель помолчала минуту, затем спросила:
– И что же ты посоветуешь, отец?
– Можно попытаться бежать, всем троим – ты, я и ребенок, – ответил Иегуда. – Но это опасно. Мы с тобой слишком приметные беглецы, нас, глядишь, узнают, а в народе сейчас неспокойно, все только и думают что о войне и в каждом чужеземце готовы видеть врага.
Ракель побелевшими губами тихо произнесла:
– Как? Мне бежать от Альфонсо?
– Нет, я не о том, – успокоил ее Иегуда. – Разве я не сказал, что побег опасен? Лучше будет, если мы укроем ребенка в надежном месте, где-нибудь подальше.
Ракель всем своим существом воспротивилась такому замыслу.
– Как? Ты предлагаешь мне спрятать ребенка от Альфонсо? – спросила она.
Иегуда ответил осторожно, стараясь ее успокоить:
– Твой Альфонсо сам не понимает, что ему не удастся защитить мальчика от беды. Ребенку ничто не угрожает лишь тогда, когда Альфонсо рядом с ним. Но он отправляется на войну, он не может взять с собой дитя. А здесь, в Кастилии, никто не сумеет его защитить. Ты спасешь жизнь нашему Иммануилу, если расстанешься с ним на время войны. – Поскольку дочь молчала, он продолжал: – Я мог бы, ни слова тебе не сказав, устроить так, чтобы ребенка увезли, а потом объяснил бы тебе, зачем это было нужно. И я уверен, ты поняла бы меня и простила. Но ты же из рода Ибн Эзров. Я не хочу ничего от тебя утаивать, не хочу снимать с тебя ответственность. Прошу тебя, обдумай все как следует, а потом скажи, быть по сему или не быть по сему.
Ракель в страшном отчаянии спросила:
– Так ты хочешь увезти мое дитя из Кастилии? – И повторила, помолчав: – Ты хочешь увезти Иммануила из Кастилии?
Иегуда видел ее горе, и у него сердце сжималось от жалости. С нежностью в голосе, слегка пришепетывая от волнения, он сказал:
– Не бойся, Ракель, дочь моя. Доверься мне. Увезти дитя я поручу человеку умному и надежному, самому надежному и преданному из всех, кого я знаю. Никто, кроме этого человека, моего доверенного, не должен знать, где находится дитя. Лучше, если в Толедо не будет никого, кто мог бы сказать королю, где находится его сын. Пусть он тебе грозит, пусть требует ответа, но ты тверди одно: «Не знаю», и это будет чистая правда.
Ракель сидела перед ним потерянная, беспомощная, с потухшим взглядом, и он добавил:
– В таком случае дитя будет в безопасности, как и ты, моя Ракель. Под угрозой окажусь только я, я один. Я непременно хочу спасти мальчика – твоего сына, моего внука. Когда-нибудь кончится война, страна опять успокоится, да и сам Альфонсо успокоится, вот тогда мы и привезем Иммануила обратно. – Иегуда замолчал. Не дождавшись ответа Ракели, он сказал: – Я не требую и не хочу, чтобы ты, дочка, мне как-то содействовала. Ты даже не узнаешь, как совершится похищение. Молю тебя об одном: не отвечай мне отказом. Все остальное падет на мою голову.
Ракель на краткий миг представила себе, какими последствиями чревато такое решение. Отец готов навлечь на себя гнев Альфонсо, а она знала, что Альфонсо страшен в гневе. Что, если он придет в бешенство и убьет отца? И отец готов на все это пойти, лишь бы спасти Иммануила. Притом он, по каким-то непонятным ей причинам, не пожелал даже взглянуть на мальчика. Отец такой смелый! Он всегда подчинял свои чувства высокому разуму, данному ему от Бога. А вот она на это не способна. Даже чувствам своим не может доверять. Разве не была она каких-то полчаса назад спокойна за свое счастье, разве не чувствовала себя под крылышком у судьбы? А сейчас она трепещет и за ребенка, и за возлюбленного. Если она откажется отдать Иммануила, жизнь его будет в опасности. Но если отдаст Иммануила, не утратит ли она любовь Альфонсо? И вдруг Ракель отчетливо – так, как будто сейчас разговаривала с Лейлой, – услышала ее голос: «Бедняжка».
Она попыталась собрать осколки прежней спокойной уверенности. С Иммануилом она разлучится ненадолго. Альфонсо должен ее понять. Альфонсо и она – их души срослись вместе.
Прошла минута, тягостная минута, показавшаяся обоим вечностью. И Ракель сказала:
– Поступай так, как ты считаешь правильным, отец.
И тут же упала в обморок. Отец, пока хлопотал над нею, вспомнил: «Точно так же она лишилась чувств в тот день, когда я спросил, согласна ли она жить с королем». Душа его преисполнилась жалости к лежавшей без чувств дочери, и в то же время он ей завидовал. Ему, Иегуде, нельзя было падать в обморок, он обязан был в полном сознании и до конца испить чашу своей беды.
Альфонсо отправился из Бургоса в Толедо. В числе сопровождавших был и архиепископ дон Мартин, и рыцарь Бертран де Борн, и оруженосец Алазар.
