Он принес клятву в том, что не сделает младенца иудеем, и он сдержит эту дурацкую, отвратительную клятву. Но ведь клятва не обязывает его оставлять ребенка здесь, в Толедо. Так как Альфонсо скоро выступает в поход, он непременно захочет окрестить сына и не посчитается с тем, что это огорчит Ракель. Стало быть, ему, Иегуде, необходимо увезти ребенка до того, как король вернется в Толедо.
Ракель почти постоянно находилась в Галиане.
Она понимала, что в ближайшие недели начнется великая, ужасная война, но страха не испытывала. С тех пор как Бог послал ей счастливый дар, ее Иммануила, Ракель чувствовала себя спокойной и уверенной, надежно сохраняемой в руке Господа, Адоная, или, как выражался дядя Муса, под покровом судьбы.
Она тосковала по Альфонсо, но не так, как прежде, не той лихорадочной тоской, которая мечется от упоения к отчаянию, от отчаяния к упоению. Теперь, когда в душе у нее поселилась спокойная уверенность, Ракель знала: Альфонсо неизменно будет возвращаться к ней из своего рыцарского мира. И теперь его призовет назад не одно только любовное блаженство, которое они дарили друг другу, но и кое-что другое: он любит мать своего сына. Для него их сынишка – не только Санчо, но и Иммануил; оба они, Ракель и Альфонсо, словно бы проросли друг в друга.
Часто она, целыми минутами не отрывая глаз, в блаженном самозабвении смотрела на нежное продолговатое личико своего младенца, своего Иммануила, мессии. Каким должен быть мессия, она представляла себе лишь отдаленно, ей только воображалось нечто великое и светлое. Она пока еще понятия не имела, каким образом ее маленький сыночек принесет миру спасение, однако знала, что так оно и будет. Эту уверенность Ракель свято хранила в душе – говорить о том вслух казалось ей кощунством.
Она ничего не рассказала даже дону Беньямину, хоть дружба их все более укреплялась. Это была немногословная дружба. Он то читал Ракели какую-нибудь книгу, то молча бродил вместе с ней по дорожкам сада.
Каждую субботу Ракель, как прежде, проводила с отцом в кастильо.
И вот однажды, на исходе святой субботы – в воздухе еще чувствовался запах пряностей и погашенной в чаше с вином свечи, – Иегуда спросил дочь:
– Как поживает твой сын и мой внук?
Он так ни разу и не видел внука, так ни разу и не переступил порога Галианы. Ракель знала – отцу очень хочется взглянуть на мальчика, но она боялась вынести Иммануила из стен Галианы. Конечно, это ее сын, однако Альфонсо был бы рассержен и обижен, приди ей в голову хоть на час унести младенца куда-то, не спросившись.
Тихо и мягко, и все-таки не без горделивой радости, ибо Ракель надеялась и страшилась, что отец спросит ее о заветной тайне, она ответила:
– Иммануил здоров, и он уже хорошо подрос по милости Божией.
Иегуда, превозмогши себя, ибо для этого разговора требовалась вся недюжинная сила его воли, вымолвил:
– Милость Божия действительно очень понадобится твоему сыну и моему внуку в самое ближайшее время. – И так как Ракель взглянула на него с удивлением, он пояснил: – Будь он сыном одного только Альфонсо, ему бы ничто не угрожало; равным образом ему ничто не угрожало бы, будь он только твоим сыном. Беда грозит потому, что он сын и твой, и Альфонсо. Как сыну Альфонсо, ему уготован великий жребий – это всем известно, и все готовы с этим смириться. Однако многим не нравится, что твоему сыну уготован великий жребий. В старом бургосском кастильо сейчас много таких гостей, которым это не нравится. И нам нечего противопоставить этим владыкам мира, кроме нашего упования на Бога.
Ракель сначала не поняла, о какой беде говорит отец. Вероятно, речь идет о намерении Альфонсо окрестить мальчика, вероятно, отец думает, что Альфонсо больше не станет считаться с ее мнением, Альфонсо скажет, что крещеного младенца легче оградить от посягательств недругов. На какое-то мгновение она сама пожелала того же. Но тотчас осознала всю греховность такой надежды. Ужели можно допустить, чтобы кто-то осквернил Иммануила крестильной водой этих идолопоклонников? Но отец ведь не знает ее Альфонсо. Альфонсо ее любит, Альфонсо прирос к ней всей душой, он никогда не нанесет ей такой жестокой обиды. И Ракель ответила почти умоляющим тоном:
– Альфонсо один-единственный раз завел со мной разговор о том, что хочет крестить нашего Иммануила. И больше о том не упоминал. Я уверена, он отказался от этой мысли.
Иегуда не хотел разубеждать ее в этой вере. Он заговорил о другом:
– Дон Альфонсо распорядился подготовить указ, возводящий твоего сына в звание графа Ольмедского. Сдается мне, что есть в сей стране одна дама, которая родила королю одних только дочерей, и ей не слишком-то понравится такой указ. Дон Альфонсо – человек смелый и прямодушный, ему несвойственно коварство, как несвойственна и осторожность. Ему и в голову не придет, что столь высокопоставленная и столь близкая к нему дама способна на преступление. Боюсь, что на сей счет он заблуждается.
