Родриг воображал, что ребенок находится в Галиане, что отец его каждый день видит, берет на руки – и все еще лишает благодати крещения. Узнав, что это не так, он вздохнул с облегчением. Очевидно, король даже не сознавал, сколь велика его вина, и Родриг снова вспомнил глубокое замечание Абеляра, впрочем способное ввести в соблазн: «Non est peccatum nisi contra conscientiam», то есть «Грешен лишь тот, кто сознает, что поступает против совести». И Родриг снова, вопреки собственной воле, вошел в положение короля, понял его.
Выслушав рассказ Альфонсо, каноник уже меньше скорбел из-за творимого в Галиане нечестия, но тем больше возмущало его непостижимое легкомыслие, с каким Альфонсо говорил о близкой войне. Сей король, коего сам Господь наделил светлым разумом, прикидывался слепым, делал вид, будто уверен в скорой, молниеносной победе, и не желал признать, какую чудовищную опасность навлек он на страну. Каноник, против своего обыкновения, обратил к нему резкие и строгие слова:
– Ты сам себя обманываешь, король Альфонсо. Война не смоет с тебя грехов. И это не священная война. Ты с самого начала запятнал ее своей преступной вспыльчивостью и высокомерием.
Альфонсо пристально посмотрел на священника, стоявшего перед ним, на его изможденное тело, на его белые малосильные руки, никогда не вынимавшие меча из ножен, никогда не натягивавшие тетивы. Однако, закованный в броню горделивой самоуверенности, он скорее удивлялся, чем гневался на своего друга Родрига, внезапно раскипятившегося.
– В делах военных и рыцарских ты слишком мало сведущ, отец мой, – ответил он и добавил любезно, хоть и с видом превосходства: – Видишь ли, я не мог допустить, чтобы этот обрезанный потешался надо мной в моем собственном замке. Это внутренний голос подсказал мне, что надо одернуть его покруче.
– Внутренний голос! – негромко, но с жаром возразил каноник – дерзкая самонадеянность короля наконец-то пробудила в нем то яростное негодование, о котором настойчиво твердил ему дон Мартин. – Внутренний голос! Всякий раз, как ты позволяешь преступному высокомерию одержать верх над собой, ты ссылаешься на свой внутренний голос! Раскрой глаза и посмотри, что ты наделал! Халиф достаточно ясно дал тебе понять, что не собирается вмешиваться в войну. Он протянул тебе руку, а ты на нее плюнул. Ты сам прикликал в свою страну африканские полчища, неисчислимые, как песок морской, и все из чистого тщеславия и заносчивости. Ты прикликал в свою страну четырех всадников Апокалипсиса. Ты вел себя так, словно крестовый поход – это не более чем рыцарская забава, турнир. Ты и договор с Арагоном нарушил, едва успев подписать его. Ты привел всю Испанию на край бездны. – Худой, изнуренный каноник стоял грозно выпрямившись. В его глазах, обычно таких спокойных, светились негодование и ярость.
Альфонсо был озадачен этим внезапным приступом святого гнева. Но он тотчас вновь обрел под ногами твердую почву – свою неколебимую уверенность. Его ясные глаза все так же прямо смотрели в гневные очи каноника. Он усмехнулся, затем засмеялся громким, злобным смехом.
– Маловато у тебя упования на Господа, хоть ты и священнослужитель, – издевательски заметил он. – Сотни лет неверные имели над нами преимущество, но, несмотря на то, наш Господь помогал пядь за пядью вернуть нашу землю. Ты в таком отчаянии, будто мы стадо баранов. Но у меня на юге хорошие крепости, и со мной мои рыцари из ордена Калатравы. У меня сорок тысяч рыцарей, даже и без Арагона. Хочешь помешать мне сравняться в отваге с моими отцами и дедами? Хочешь, чтобы я полагался на хитрости и уловки, а не на свой добрый меч?
Самоуверенный, неукротимый, рыцарственный – таким стоял король перед доном Родригом, и тому показалось, что из-за лица Альфонсо выглядывает лицо Бертрана, поющего свои яростные песни.
– Не богохульствуй! – прикрикнул на него каноник. – Разве ты рыцарь, выехавший на поиски приключений? Ты король Кастилии. Твои крепости! Ты убежден, что они выдержат натиск осадных машин халифа? Твои сорок тысяч рыцарей! Говорю тебе – они полягут в сражении с ордами мавров. Опустошения, пожары, побоища – вот что ждет твою страну. Твое королевство рухнет. И вина падет на тебя. Благодари Бога, если тебе удастся удержать Толедо.
Пророческое негодование священнослужителя вселило страх даже в Альфонсо. Он молчал. А Родриг все продолжал говорить:
– Твой добрый меч! Не забудь, что меч короля должен подниматься по воле Бога. Ты возомнил, будто ты владыка над миром и войной. Не забывай, что война эта провозглашена и дозволена лишь как война Божия. И ты в этой войне то же, что и последний из твоих обозников: раб Божий.
Альфонсо успел подавить непонятное чувство ужаса. С прежней беспечностью и холодным высокомерием он ответил:
– А ты, священнослужитель, не забывай, что сам Господь отдал мне в лен Кастилию и Толедо. Господь – мой сюзерен. Я не раб Божий, я Божий вассал.
