Халиф прибыл в Севилью. Дабы оказать честь городу, коему, несмотря на договор о перемирии, нагло угрожал король неверных, Якуб аль-Мансур распорядился выстроить минарет при главной мечети. Все чертежи разработал прославленный зодчий Джебер. Высокая стройная башня должна была аллегорически изображать победу ислама над ложной верой. Халиф приказал, чтобы при строительстве замуровали в кладку все статуи и барельефы, которые еще сохранились от римских и готских времен. Решено было украсить минарет золотом с поверженного кадисского идолища, а кроме того, всем золотом и серебром, какое получится при переплавке трофейной церковной утвари.
Якуб аль-Мансур сам заложил первый камень в основание минарета. Подобно тому как падение Золотого человека наполнило ликованием многие тысячи сердец, так и теперь неисчислимые тысячи ликовали при виде того, как закладывается башня, которая должна вознестись в небо на невиданную доселе высоту, ради вящей славы Аллаха.
Тем временем дон Альфонсо чувствовал себя в Калатраве совершенно счастливым. Здесь все были в восторге оттого, что король так смело одернул зарвавшегося халифа, и бурно радовались войне. Воинственное начало Ордена взяло верх над его духовным началом. Рыцари приветствовали Бертрана де Борна как своего великого брата и товарища. «A lor, a lor! Напирай, руби!» – этот клич громко звучал в их ушах, даже когда они спали.
Добрые, веселые товарищеские отношения вновь установились между доном Альфонсо и архиепископом. Храброго священнослужителя весьма огорчало, что до сих пор он не мог высказать Альфонсо свое справедливое христианское, рыцарское мнение насчет блуда с еврейкой. Зато теперь он с прежней откровенностью признался:
– Твой любимый английский тесть скончался как раз вовремя. Потому что, скажу тебе честно, мой дорогой сын и друг, дольше я бы не стал безропотно сносить твое непотребное житье в Галиане. Я вынужден был бы просить Святейшего отца отлучить тебя от церкви – пускай бы я и сам умер с горя, когда бы тебе возгласили анафему! Я уже сочинял письмо к Святейшему отцу. Но сейчас все это отодвинулось так же далеко от нас, как языческое прошлое наших предков. Теперь я, можно сказать, собственными очами вижу, как любовный жар испаряется из твоего сердца под воздействием сурового зова войны.
Он разразился громовым смехом. Альфонсо тоже рассмеялся – звонко, молодо, добродушно.
Лазутчики приносили вести о численности мусульманского войска. У неприятеля – пятьсот раз по тысяче воинов, так передавали лазутчики. Ходили толки и о страшном новом оружии, которое привез с собою халиф: о гигантских осадных башнях, о катапультах, способных метать огромные каменные глыбы, о погибельном греческом огне. Но рыцари оставались непоколебимы. Они уповали на свои неприступные крепости, на своего Сант-Яго, на своего короля.
Альфонсо пришла в голову смелая мысль. Кругом все были твердо уверены: раз уж мусульмане имеют огромное численное превосходство, христианам пока остается помышлять лишь о том, как бы оборонить собственные крепости. А что, если попробовать по-другому? Что, если дать бой врагу в открытом поле? Такая затея выглядела безрассудной, но именно по этой причине она могла увенчаться успехом. Южнее Аларкоса лежит та местность, равнина Арройос[142], которую он изучил лучше, чем кто-либо другой, он знает все ее преимущества и западни. Почему бы ему, дону Альфонсо, не выиграть второе сражение под Аларкосом?
Он поделился своим замыслом с Бертраном и архиепископом. Дон Мартин, который обычно был скор на ответ, на этот раз уставился на него разинув рот. Но потом пришел в восторг.
– Древний Израиль, – воскликнул он, – был малой кучкой по сравнению с бесчисленными толпами ханаанеев, мадианитян, филистимлян, и все-таки он побил и истребил их! Должно быть, Господь воинств указывал сынам Израилевым столь же выгодные места для битвы, как твоя равнина Арройос.
Бертран же ответил уверенно и бодро:
– В этом сражении, государь, полягут многие твои воины, но неверных поляжет еще больше.
Молодые рыцари, когда Альфонсо изложил им свой замысел, сначала были удивлены, более того, пришли в смущение, которое, однако, тут же сменилось восторгом. Посвящать в свои планы других военачальников, умудренных и обремененных годами, король не стал.
Донья Леонор задержалась в Бургосе дольше, чем рассчитывала. Отсюда ей проще было воздействовать на грандов Северной Кастилии, на арагонских королевских советников, ведь их нужно было постоянно тормошить, чтобы они поторопились собрать войска в помощь Альфонсо. Она сгорала от нетерпения: лишь бы Альфонсо поскорее выступил в поход! С тех пор как она поняла, что горячечное греховное влечение к еврейке овладело им не на шутку, ревность ее не засыпала ни на миг. Только война, одна война способна исцелить Альфонсо от адского наваждения.
