Альфонсо, заметив, что она уже спит, не ушел сразу, полежал еще немного. Потом поднялся с ложа, потянулся, зевнул. Накинул халат. Взглянул на женщину, лежавшую с закрытыми глазами и тихо улыбавшуюся во сне. Долго приглядывался к ней, как к чему-то постороннему – дереву или животному. С недоумением покачал головой. Неужели это она, та, что несколько минут назад дарила ему неимоверное счастье, какого доселе не дарила ни одна женщина? Теперь на душе было странно и неловко, он был почти смущен тем, что они здесь вдвоем, в этой комнате, и он разглядывает ее, нагую, спящую. В помыслах своих он был уже в Калатраве, со своими рыцарями.
До того как снова переспать с ней, он думал, что на рассвете ускачет в Толедо, наденет доспехи – да, самые настоящие, боевые доспехи – и еще ненадолго завернет в Галиану. Облаченный в латы, опоясанный своим добрым мечом Fulmen Dei – таким распрощается он с Ракелью. Теперь он отказался от этой мысли.
На другое утро Ракель ожидала, что он придет проститься. В ее душу тоже вселилась радостная отвага. Она надеялась – все будет хорошо.
Она представляла себе, как пройдет утро расставания. Альфонсо, еще в домашнем платье, позавтракает с ней. Потом наденет доспехи. Потом сядет на коня и ускачет прочь, и ей позволено будет пережить тот великий, блаженный, душераздирающий миг, о котором сложено немало песен: отправляясь на войну, возлюбленный нагнется с коня, поцелует ее, махнет ей рукой.
Она терпеливо ждала – сначала радостно, потом с легким страхом, и страх ее все возрастал.
Наконец она спросила слуг, где дон Альфонсо?
– Прошло уже несколько часов, как король, наш государь, ускакал прочь, – ответил садовник Белардо.
Халиф Якуб аль-Мансур был далеко не молод, здоровьем похвастать уже не мог и охотно дожил бы свой век в мире и покое. Он всего-навсего считал, что должен напомнить королю Кастилии о существовавшем договоре. Но о характере кастильского короля он был немало наслышан, а потому с самого начала опасался, что его напоминание вряд ли пойдет на пользу. И все же столь безрассудного и дерзкого ответа он не ожидал. Вопиющая наглость сего необрезанного показалась халифу, человеку глубоко верующему, своеобразным знамением с небес: Аллах повелевает ему, Якубу аль-Мансуру, перед смертью еще раз обнажить меч, дабы покарать неверных и распространить ислам.
Первым делом он распорядился снять с письма Альфонсо десять тысяч копий и разослать их во все концы своего обширного государства. Да ведают все подначальные ему народы – альмохады, арабы, кабилы, – как подло оскорбил повелителя правоверных сей христианский король. Особо назначенные глашатаи читали письмо на базарах, а в завершение выкрикивали слова Корана: «Так говорит Аллах, всевышний и всемогущий: Я восстану на них и развею их, как прах в пустыне, при помощи воинств Моих, подобных коим еще не видывал свет. Я повергну их в глубочайшую бездну и уничтожу».
Ревность к вере сплотила все страны западного ислама. Даже непокорные племена Триполитании, позабыв свою распрю с халифом, были готовы принять участие в священной войне.
В мусульманском аль-Андалусе все ликовали, ведь помощь халифа была обеспечена. К тому же халиф поставил командовать всем мусульманским войском андалусца Абдуллу бен Сенанида, опытного полководца.
В девятнадцатую неделю 591 года от хиджры – бегства пророка из Мекки в Медину – Якуб аль-Мансур выступил из своего лагеря в Фесе и присоединился к войскам, уже стоявшим на южном побережье пролива. Его сопровождали наследник престола Сид Мухаммад[141] и два других его сына, великий визирь, четыре тайных советника, два придворных лекаря, а кроме того, хронист Ибн Яхья.
Переправу халиф назначил на двадцатый день месяца раджаба. Первыми погрузились на корабли арабы, затем – себеты, масамуды, гомарейцы, кабилы, за ними последовали лучники-альмохады; последними переправились полки личной гвардии халифа. Милостью Аллаха переправа благополучно завершилась в течение трех дней, и огромная армия раскинула военные лагеря по всей аль-Хадре, от Кадиса до Тарифы.
В ознаменование того, что он ступил на андалусскую землю, халиф решил устроить небывалое зрелище. С незапамятных времен в западной части пролива, прямо перед Кадисом, из волн морских вздымалась грандиозная колонна. Она была увенчана огромной золотой статуей, видной на много миль окрест. Статуя изображала человека, простершего правую руку к проливу, а в руке он держал ключ. Римляне и готы называли это сооружение Геркулесовыми столпами, мусульмане же – кадисским идолищем. Как его кто ни называл в течение тысячелетий, все одинаково боялись этого грозного, сверкающего, загадочного существа, Золотого человека, и не смели к нему приблизиться. Ныне халиф приказал низвергнуть истукана. С ужасом, затаив дыхание, смотрели с берега десятки тысяч людей, и вот обрушились первые удары. И надо же! Грозный золотой истукан не сумел дать достойного отпора – он рухнул, и толпа завопила с диким восторгом: «Велик Аллах, и Мухаммад пророк его!»
