Испанская баллада полностью

В тот день Альфонсо по справедливости мог чувствовать себя владыкой из владык, он был преисполнен сознанием своего достоинства, своей высокой чести. Подумать только, всего год назад поля его страны топтали неверные, а сам он был осажден в своей столице! В ту пору он сгорал от стыда, вспоминая Ричарда Английского. Тот на деле оправдал свои громкие прозвища – miles christianus, гроза мусульман, Мелек Рик. Он овладел неприступной твердыней Акко, он в открытом бою одержал блестящую победу над войском султана Саладина. Но как же переменилось все с тех пор! Огромные потери крестового воинства были считай что напрасными: в конце концов заключили незавидное перемирие, Святой город так и остался в руках неверных, а сам Ричард, в пух и прах рассорившийся со своими союзниками, ныне томился в австрийской темнице. Он же, Альфонсо, по-прежнему восседал на троне и опять считался самым могущественным королем на всем полуострове. А его внук, которого сегодня приняли от купели, этот Фернан, такой славный крепенький малыш, – он почти наверняка воссоединит Арагон с Кастилией и тогда, пожалуй, назовет себя императором, по примеру своего прадеда Альфонсо Седьмого.

Но посреди нового блеска и преуспеяния Альфонсо особенно остро ощущал, как разрастается пустота в его душе. Он смотрел на донью Леонор, угадывал всю безысходность, что была у нее внутри. Он смотрел на свою дочь Беренгарию – в ее больших зеленых глазах (совсем как у матери!) светилась неуемная гордыня, жажда все большей власти и престижа. Он был уверен: Беренгария считает своего мужа слабаком, а все потому, что дон Педро, когда Альфонсо потерпел поражение, не присвоил себе главенство на полуострове. Альфонсо не сомневался, что отныне вся ее жизнь, все ее помыслы будут посвящены сыну, будущему императору Фернану, зато к нему, к отцу, в сердце Беренгарии нет ничего, кроме неприязни и презрительного равнодушия. Он всего лишь помеха на пути ее сына и ее собственного тщеславия; он, Альфонсо, предавался утехам сладострастия, позабыв о своем королевском долге, и однажды чуть не погубил государство, принадлежащее ей и ее сыну, и (кто его знает!) может проиграть все до нитки, прежде чем ее ненаглядный малыш Фернан возложит на себя императорскую корону.

Юные пажи, предлагавшие королю кушанья, вина, тканую салфетку, беспомощно стояли и ждали. Он их не замечал. Ему вдруг стало ясно, до чего же одинок был он посреди своих пяти миллионов кастильцев, так преклонявшихся перед ним. Чуждый всему и вся, смотрел он невидящим взором в пустоту.

Дон Родриг был опечален, заметив, что Альфонсо, прикрывшись равнодушно-любезной маской, подобающей королю, предается угрюмым и гордым раздумьям. Сердце каноника преисполнилось горячего сострадания, в то же время в мозгу его проснулась неуемная любознательность хрониста, и он с жадным вниманием стал наблюдать за королем. Дон Альфонсо, что верно, то верно, memoria tenax, intellectu capax, vultu vivax. События прочно сохранялись в его памяти, он схватывал их своим острым разумом, все запечатлевалось и отражалось у него на лице. Да, на лице дона Альфонсо сохранились следы всего, что он пережил: его необузданных порывов, его нелегких ярких побед и горьких поражений, самообуздания и горького познания. Морщины избороздили чело, глубокие складки прорезали щеки. Лицо Альфонсо – вот настоящая летопись его жизни. В облике сорокалетнего мужчины уже можно было разглядеть черты старца, каким он станет со временем.

На севере королевства, неподалеку от наваррской границы, во владениях баронов де Аро жил отшельник, предававшийся строжайшей аскезе. Обиталищем ему служила пещера, находившаяся высоко на обрывистой круче Сьерра-де-Нейла. Как он ухитрялся там жить, было настоящим чудом. Ибо он был слепец. Надо полагать, его оберегало само Провидение. Это Провидение Господне следило за тем, чтобы он не оступился над пропастью и не стал добычей диких зверей. Ходили рассказы, будто волки, встретившись с ним, поджимали хвосты и лизали ему руки.

Кающиеся паломники взбирались к нему на гору с приношениями, которых хватало, чтобы удовлетворить его скудные потребности. Паломники просили, чтобы он наложил на них руки – они считали, что от рук его исходит благодать. Кроме того, он способен был, прикоснувшись к лицу грешника, на ощупь определить, полностью ли тот отмолил свои грехи перед Богом.

Слава об отшельнике и его чудесных способностях распространилась по всей стране.

Сей пустынник был не кто иной, как Диего – тот самый, которого Альфонсо накануне своей первой, победоносной битвы под Аларкосом приказал ослепить за то, что тот заснул на посту.