Бароны де Аро, ленником которых считался Диего, были строптивыми вассалами. Они крайне не благоволили к королю, вот и теперь дерзнули объявить: вследствие ужасных бесчинств, творившихся в последние годы, город Толедо погряз в тине греха. Более того, они потребовали, чтобы Диего немедленно направил туда свои стопы, дескать, появление праведника пробудит совесть толедцев. На самом же деле бароны де Аро надеялись, что пребывание Диего в столице доставит неприятности королю.
Жители Толедо стекались толпами – всем любопытно было взглянуть на человека, отмеченного Божьей благодатью, и поклониться ему. Все громче раздавались голоса тех, кто считал, что не худо бы и королю встретиться с чудотворцем. В былые дни, когда сияющий дон Альфонсо проезжал по улицам Толедо верхом, рядом с паланкином Фермозы, они радовались его недозволенной радостью, его блаженство согревало их сердца, они восторженно приветствовали короля, и тот день, когда они его встретили, был для них праздничным днем. Теперь же при виде Альфонсо они испытывали благоговейное сострадание, робость и вместе с тем ужас: перед ними был человек, которого отметило и покарало само Провидение. Они желали своему королю полностью очиститься от грехов и думали, что святой отшельник сумеет ему помочь.
Родриг усмотрел во всей этой шумихе, поднятой вокруг Диего, одно только суеверие, дурацкую выходку, за которой стоял злой умысел баронов де Аро, и посоветовал королю не обращать внимания на этого чудотворца.
Да и самому Альфонсо мало нравилось присутствие Диего в городе. Его жег запоздалый стыд, когда он вспоминал, с каким самодовольством поведал некогда Ракели об ослеплении нерадивого часового да еще прочел ей свой стишок, написанный по сему случаю. Подвижное лицо Ракели вдруг сделалось замкнутым – причину такой перемены он понял только теперь.
Однако Альфонсо замечал, с какой робостью взирают на него люди, и он понимал их, понимал, отчего они хотят его встречи с чудотворцем. Вдобавок его разбирало любопытство: что-то он теперь собой представляет, этот злополучный Диего? Неужели он, Альфонсо, даже не помышляя о том, превратил Диего в святого?
Когда к нему привели слепца, Альфонсо ясно представил себе прежнего Диего. То был широкоплечий малый, упрямый, самоуверенный, немного похожий на барона Кастро. Неужели сейчас перед ним стоит тот самый Диего, которого ослепили по его приказу? Альфонсо стало не по себе, он пожалел, что распорядился позвать слепца. Он не знал, что и сказать. Слепой тоже молчал.
Наконец с уст короля почти непроизвольно сорвалась неуклюжая шутка:
– Похоже, мое мудрое изречение принесло добрые плоды, хоть я и был строг к тебе.
– Кто это – я? – спросил Диего.
Неприятное изумление короля все возрастало. Неужели сопровождающие не сказали этому человеку, к кому его ведут? А он даже не полюбопытствовал узнать?
– Я, то есть король, – ответил Альфонсо.
Слепец не удивился и не выказал волнения.
– Я не узнал твоего голоса, – молвил он, – и не различаю в тебе ничего такого, что я мог бы опознать.
Альфонсо спросил его:
– Я обошелся с тобой несправедливо, Диего?
– Сам Господь повелел тебе сделать то, что ты сделал, – спокойно сказал слепец. – Но и сон, сморивший меня тогда, был ниспослан Господом. Аларкос стал местом сурового испытания для нас обоих – для тебя не менее, чем для меня. Победа, которую ты когда-то одержал под Аларкосом, внушила тебе дерзновенный замысел новой битвы. Для меня несчастье в конце концов обернулось благословением. Я обрел мир. – Без видимой связи с предыдущими словами он добавил: – Я слышал, крепости Аларкос больше нет.
Альфонсо сперва подумал, что этот человек, прикрываясь своей святостью, хочет посмеяться над ним. Однако слова, произнесенные слепцом, звучали на удивление бесстрастно. Можно было подумать, их произнес кто-то третий, взиравший на обоих откуда-то сверху. Нет, в этих словах не было умысла оскорбить Альфонсо.
– Я возносил молитвы, – сказал Диего, – чтобы и тебе, государь, несчастье пошло во благо. Дай-ка я на тебя посмотрю, – потребовал он, вытягивая вперед руки.
Альфонсо понял, чего он хочет, и подошел к нему вплотную, и слепец принялся ощупывать его лицо. Королю было не по себе, пока костлявые пальцы медленно двигались по его щекам, по лбу. Все в этом человеке было ему противно: наружность, речь, запах. Происходящее сейчас было для него, Альфонсо, большим испытанием. Что, если этот человек всего-навсего фигляр, ярмарочный паяц? Наконец Диего заговорил:
– Утешься. Господь даровал тебе силу смириться и ждать. Quien no cae, se no llevanta – кто не падает, тот и не поднимается. Быть может, придется очень долго ждать, но у тебя на это достанет сил.
Альфонсо проводил его до порога и предоставил заботам тех, кто его привел.
Настал тот день, когда назначено было вырыть тела Иегуды ибн Эзры и его дочери и снова предать их земле на кладбище в иудерии. День был теплый, какие случаются ранней осенью. Отгремела гроза, высоко вздымавшаяся твердыня Толедо темными очертаниями проступала в сплошной зеленовато-серой хмари.
