– Ты разыгрываешь из себя менее мудрого человека, чем ты есть, мой высокочтимый друг. Ты хочешь вставить в тесную рамку историю нескольких десятилетий или одного столетия и придать ей видимость законченной картины. Но разве мы с тобой собираемся описывать только сегодняшний день да к нему малый привесок вчерашнего? Нет, мы с тобой хотим выяснить смысл событий, хотим понять, в каком направлении все движется, наши взоры должны стремиться в будущее, как у истых разведчиков Божьих. И вот обнаруживается, что ваши крестовые походы, увы, не были неудачными. Разумеется, те земли, которые вам удалось завоевать за последние сто лет, не стоили таких жертв. Зато – ты знаешь это не хуже меня – вы поднабрались хозяйственного опыта, вы овладели бесценными знаниями, научными и политическими. Мы с добродушным хвастовством водили вас по нашим мануфактурам, мы показывали вам, как воспитываем нашу молодежь, как управляем городами, как вершим суд. Вы оказались прилежными учениками, вы успешно перенимаете то, что у нас есть хорошего. Вы поняли, что в наш век важны не столько рыцари, сколько образованные и умелые люди: зодчие, оружейники, механики, мастера, поднаторевшие в ремеслах и художествах, опытные земледельцы. Вы молоды, вы на подъеме, и скоро вы догоните и перегоните нас. Пускай вы потеряли пятьсот тысяч рыцарей, но все-таки не вы оказались в роли побежденных. – Слабый голос Мусы зазвучал громче. Тихими, мудрыми, чуть насмешливыми очами поглядывал он на друга. Тот молчал. И не без удовольствия признавал свое поражение в споре.
Подобные споры возникали между ними еще не раз, причем Родриг, к собственному удивлению, утверждал, что неверные одержали победу, а Муса сомневался в прочности триумфа мусульман.
Однако чем дольше размышлял Родриг над доводами друга, тем убедительнее они ему казались, тем бóльшую внушали доверенность к будущему. Он чувствовал себя помолодевшим, обновленным. Его уже не мучили слова из Послания апостола Павла к коринфянам, где апостол противопоставляет «немудрое Божие» премудрости мудрых. Зато в нем ликующе звучали другие слова апостола: «Древнее прошло, теперь все новое»[159]. Вместо прежней слепой веры, воспарявшей в область блаженного экстаза, в нем поселилось смутное знание-предвкушение, день ото дня крепнущее чувство: некий смысл в мировой истории все-таки есть, несмотря ни на что. Он пока еще не способен был выразить это чувство в логически связных фразах. Да он и не стремился к ясности. Он был доволен и тем, что знал о смысле мировой истории столько же, сколько святой Августин знал о сути времени: «Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что это такое, но если ты меня спросишь – нет, не знаю».
Слова Мусы пускали все более глубокие корни в душе дона Родрига, он все горячее стремился стать разведчиком Божиим, отыскать линии смысла во всем происходящем.
И все-таки он не спешил снова браться за свою хронику. У него появились новые сомнения.
– Опасаюсь, – заявил он однажды другу, – что не столько желание услужить Господу влечет меня к сему труду, сколько писательское тщеславие.
В лице Мусы появилась хитринка. Он живо отыскал книгу под названием «Жизнь Блаженного Августина» и прочел канонику, что написал Посидий, ученик Августина, о последних днях жизни святого. Августин был в ту пору архиепископом города Гиппона, и город сей осадили вандалы. Из окон своего дворца Августин видел, как пылает карфагенская земля. Старец семидесяти шести лет, он был уже немощен и знал, что скоро умрет. Он неустанно заботился об осажденном городе и всей провинции, заполоненной врагами. И все же нашел время, чтобы напоследок перечитать свои многочисленные писания; он вносил поправки и изменения, желая, чтобы в гиппонской библиотеке остался свободный от ошибок экземпляр каждого из его трудов. Помимо того, он спешил закончить еще одну книгу – в ней он хотел опровергнуть писания еретика Юлиана[160]. «Августин, святейший из всех епископов, – сообщал Посидий, – умер в пятый день сентября месяца; даже лежа на смертном одре, он помышлял о том, как лучше отбить натиск вандалов, и работал над своим великим полемическим опусом против Юлиана-пелагианина».
Муса поднял глаза от книги и спросил с ухмылкой:
– Неужели, мой досточтимый друг, ты хочешь быть святее святого Августина? Испытуй сердце свое и реши сам: быть может, твои сомнения – не что иное, как благочестивое высокомерие?
Вечером того же дня Родриг, запасшись большой стопой драгоценной белой бумаги, медленно, с наслаждением вывел на первом листе: «Начинается хроника дел Испанских. Incipit chronicon rerum Hispanarum».
Муса же сказал с улыбкой:
– Ни один порок не укореняется так глубоко, как страсть марать бумагу.
Мирный договор, который привез дон Эфраим, был лучше, чем ожидалось. Однако Эфраим не добился – а возможно, и не очень добивался, – чтобы перемирие продлилось менее двенадцати лет.
Выслушав его обстоятельный отчет, дон Альфонсо молвил:
