– Ты сию минуту уверял меня, – молвил король, – будто заботишься о том, чтобы я мог вступить в священную войну. И вдруг требуешь, чтобы я допустил в Кастилию твоих жидов! Так вот, выскажу все напрямик в твою нахальную рожу: ты пытаешься воспрепятствовать моему походу. Ты делаешь все возможное, чтобы помешать войне. Тебе очень не хочется, чтобы я примирился с арагонским молокососом и заключил с ним союз. Ты растравляешь в моей душе вражду к арагонцу, а твой куманек настраивает арагонца против меня. Вы все время лжете, все время хитрите. Вы всюду тишком, ползком, как и полагается жидам, ростовщикам, торгашам! – Король говорил тихо и внятно, не срываясь на крик, но именно потому слова его звучали особенно грозно.
А Иегуда думал: «Наверное, не следовало мне начинать этот разговор. И все же я обязан был сказать. Небеса слышали мою клятву, и ее нельзя взять назад». И, собрав всю свою храбрость, он отвечал королю:
– Ты несправедливо оскорбляешь меня, государь, а заодно и моего кума. Мы стараемся изо всех сил. Хоть силы наши в самом деле невелики. – Еще смелее Иегуда добавил: – Я знаю, кто способен добиться большего. Твоя королева. Она умнее всех нас. Обратись к ней, проси ее. Быть может, ей удастся склонить августейшего дона Педро к примирению.
Король шагал из угла в угол.
– Ты на редкость дерзок, сеньор эскривано, – огрызнулся он, и в приглушенном голосе зазвучала ярость.
А Иегуда продолжал с безрассудной отвагой (впрочем, терять ему было уже нечего):
– Предположим, твоя королева сумеет уговорить арагонского государя. Но так или иначе, на это уйдет еще несколько месяцев. Прости меня за то, что мой низменный купеческий рассудок не постигает, отчего бы нам не использовать это время и не привлечь в страну тех беженцев, о которых я уже сказал. У них тоже есть руки, тоже есть головы, и они способны принести нам пользу. Кастильские земли, государь, все еще пребывают в запустении после нескончаемых войн. Почему бы тебе не привлечь к благому делу этих переселенцев? Умоляю тебя, государь, не сбрасывай со счетов мои разумные доводы. Обдумай все как следует. Взвесь все.
Дону Альфонсо хотелось поскорей закончить неприятный разговор. Возможно, и даже весьма вероятно, что еврей прав. Король уже готов был уступить своему министру. Но тут ему пришло в голову: этот еврей разговаривает столь дерзко не потому, что имеются веские доводы в пользу этой его затеи с беженцами. Нет, он обнаглел совсем по другой причине.
– Возможно, твои доводы разумны, – сказал он с раздражением, – однако на них можно многое возразить, и ты сам о том знаешь.
Иегуда открыл рот, собираясь что-то сказать, но Альфонсо опередил его.
– Не желаю больше ничего слышать об этом деле! – заорал он как бешеный.
Однако, увидев побледневшее, потерянное лицо своего еврея, Альфонсо вспомнил о дочери этого самого человека, у которого сейчас такое лицо, и торопливо добавил:
– Ладно, не сердись, я все обдумаю – и возможные возражения, и твои доводы. – С прежней наигранной веселостью Альфонсо закончил: – Я не забуду все, что ты для меня сделал.
На этом они и расстались – король, вдруг пришедший в самое милостивое расположение духа, и еврей с притворным смирением и притворным спокойствием, и сердца обоих были исполнены недоверия.
Ракель все это время ломала себе голову, что бы это значило: Альфонсо впервые оставил ее одну на целую неделю, даже дольше! Ее терзали смутные опасения. Она догадывалась, что дело не обошлось без вмешательства христианского Бога.
Но тут от короля пришло ликующее письмо, гласившее на всех трех языках его страны: «До завтра, до завтра, до завтра». А вслед за тем явился и он сам.
Стоило им увидеть друг друга, и дней разлуки как не бывало. Всю эту нескончаемую неделю они не жили, а томились. Теперь они снова жили подлинной жизнью. Вне Галианы для них ничего не существовало. Они выдумали свой особенный язык, смесь латыни и арабского, – это было хитрое наречие со своими маленькими тайными правилами, и, кроме него, не нужен им был никакой другой язык. Только когда они молчали, они, возможно, понимали друг друга еще лучше.
И все же многое переменилось для них. Теперь они осознаннее относились друг к другу. Альфонсо иногда улавливал в словах и взорах Ракели пагубное
– А вот мы, испанские государи, любим наших животных. Мои предки, старинные готские короли, не сомневались, что в раю вновь обретут своих собак. Иначе им и рай был бы не в рай. Скорее всего, они были поклонниками той же мудрости, что и твой обожаемый Муса, который уверяет, что дух животного отправляется туда же, куда и дух человека.
