Увидев, что шутка сильно не понравилась Ракели, он тут же попытался загладить вину:
– Прости, любимая! Мои псы тебе не по душе, ты их боишься. Ладно, тогда отошлю их прочь.
Она стала уверять его, что это все пустяки, но Альфонсо тем настойчивее пытался ей угодить:
– Мой Белардо тебе тоже не нравится, признайся честно. Его я тоже отошлю.
Ракели стоило большого труда отговорить его от такого намерения.
Временами ему приходило в голову, что пора бы наконец взяться за дело всерьез и обратить Ракель в истинную веру. Но теперь, когда возлюбленная была рядом, поставленная задача выглядела много щекотливее, чем казалось на расстоянии. Ведь Ракель еще даже не осознала по-настоящему, что такое рыцарь, что такое он сам. Хорошо бы для начала внушить ей должное представление о рыцарской доблести и славе.
И он вызвал в Галиану того самого хуглара, Хуана Веласкеса.
Услышав незатейливое бренчание христианской гитары, Ракель не без разочарования вспомнила нежные звуки арабских арф, лютен и флейт, звуки зурны, шахруда, барбета. Однако ее чуткое ухо уловило то правдивое и живое, что было в песнях хуглара. Ракель понимала далеко не все обороты его вульгарной латыни, но рыцарственный восторг, переполнявший певца, проник в ее сердце.
Хуан Веласкес пел о славных деяниях и гибели Роланда, маркграфа Бретани, – о том, как он со своим малым отрядом был атакован в долине Ронсеваля несметным полчищем язычников. О том, как друг Оливье настойчиво просил Роланда протрубить в рог Олифант, чтобы призвать на помощь войско Карла, великого императора. О том, как Роланд не внял этому совету и как рыцари его отчаянно бились, свершали невероятные подвиги – и как они полегли один за другим. И как Роланд, сам израненный, брел по полю, собирая мертвых своих паладинов, и складывал их трупы на лугу, у ног архиепископа Турпена, чтобы тот в последний раз благословил соратников. И как затем Роланд – увы, слишком поздно – протрубил в свой чудесный рог, и как горы и долины вторили протяжному зову. И как Роланда опять ранили, еще тяжелее, а очнувшись от долгого забытья, он увидел, что на поле брани, усеянном мертвыми телами, больше не осталось ни единой живой души. Он чувствовал, что конец его близок, что смертный холод проникает в мозг, подступает к сердцу. И он из последних сил поспешил добраться до высокой сосны, лег на зеленую траву, обратив лицо к югу, к Испании, навстречу врагам. И поднял к небесам правую руку с перчаткой, и святой архангел Гавриил принял эту перчатку.
Ракель слушала и изумлялась, как малое дитя. Правда, потом, немного подумав, она сказала, что так и не поняла одного: почему этот герой, Роланд, упорно не желал трубить в рог, пока было время, ведь тогда он и его рыцари не только одолели бы вражеское войско, но и сами остались бы целы. Король был раздосадован столь прозаическим замечанием. Но тут Ракель попросила хуглара снова спеть о кончине Роланда. В глазах ее светилось глубокое чувство, настоящий восторг, и Альфонсо уверился, что до души ее наконец-то дошло все величие рыцарской доблести.
Умозаключение Альфонсо подтвердилось в один прекрасный день, когда Ракель самолично втащила в комнату подарок, о котором уже говорила ему намеками, – арабские рыцарские доспехи.
Они были сделаны из превосходной стали, с синеватым воронением, и выглядели легкими и изящными, притом что состояли из множества подвижных частей. Светлые глаза Альфонсо лучились радостью. Ракель помогла ему облачиться в доспехи. Такое занятие подобает мужчинам, и ему не слишком нравилось, что возлюбленная и тут спешит ему помочь. Но у него не хватило духу ей отказать.
Итак, она помогла ему вооружиться, весело подшучивая, но не скрывая своего восторга. Теперь, облаченный в иссиня-черную сталь, он выглядел настоящим героем. Кольчужная рубаха плотно облегала могучую вздымающуюся грудь, блеск светлых глаз был виден сквозь прорези забрала. Ракель захлопала в ладоши и воскликнула по-детски счастливо:
– Возлюбленный мой, ты – лучшее чудо из Божьих чудес!
Она то отходила в сторону, то опять подходила вплотную. Она обошла его кругом, пританцовывая и нараспев декламируя арабские стихи: «О славные герои! Как сверкают ваши мечи, как вздымаются гибкие копья! Вы мчитесь на врагов грохочущим потоком. Да вольет моя песнь отвагу в ваши сердца!»
Он слушал ее, улыбаясь, с огромной радостью. Она еще ни разу не пела ему воинственных песен. А теперь поет. Теперь до нее дошло, что такое быть воином. Так, значит, настал час сказать о том великом и священном, что свяжет их навсегда.
И он спросил ее напрямик, не хочет ли она вместе с ним слушать мессу.
Она взглянула на него с недоумением. Наверное, это одна из его странных шуток? Она нерешительно улыбнулась. Его рассердило, что Ракель улыбается, но он совладал с собой.
– Видишь ли, любимая, – с детской серьезностью пояснил он, – если примешь крещение, ты спасешь не только собственную душу, ты и меня исторгнешь из пут тяжкого греха. И тогда мы сможем без греха и раскаяния остаться вместе навеки.
