Дон Родриг неохотно рассказывал другим о тех минутах блаженного упоения, какие иногда переживал, предаваясь аскезе. В глазах окружающих он предпочитал выглядеть исследователем, ученым. В этом отношении он не кривил душой. Ибо, несмотря на всю набожность каноника, его привлекало мышление бесстрашное и острое, не боящееся сомнений. Он черпал наслаждение в умственной игре, и для него было величайшей радостью в споре с самим собой или с реальными собеседниками взвешивать доводы, говорящие в пользу какого-нибудь допущения или против него. Из богословов того века он превыше всех ставил Абеляра. Ему не давали покоя слова Абеляра, утверждавшего, будто от философии великих язычников можно прийти к Евангелию более прямым путем, нежели отправляясь от Ветхого Завета. Любил он перечитывать и смелый труд Абеляра «Sic et non»[85]: там приведены взаимоисключающие суждения, которые содержатся в Священном Писании; читателю предоставляется самостоятельно вникнуть в эти противоречия.
Дон Родриг пребывал в уверенности: нет ничего худого в том, что мысль его устремляется к неведомым, дальним пределам. Ведь в глубине его сердца была заповедная область, куда не могли проникнуть никакие сомнения разума, это была его святая святых, и там он находил спасение от любых соблазнов.
Будучи столь нерушимо убежден в крепости собственной веры, каноник по-прежнему захаживал в кастильо Ибн Эзра и вел дружеские диспуты с еретиком Мусой.
Мусе уже было известно, что с каноником можно без обиняков говорить о чем угодно; в беседах с ним он не обходил молчанием и столь щекотливую тему, как любовная связь короля.
– Наш друг Иегуда надеялся, – заметил он как-то раз, – что благовоспитанность и мягкий нрав Ракели хоть чуточку умерят необузданные солдатские порывы дона Альфонсо. Но вместо того она, кажется, подпала под обаяние его воинственной натуры. Опасаюсь, что жизнь в Галиане скорее пробудит в нашей Ракели рыцарский дух, чем превратит короля в миролюбца.
– Как можешь ты требовать, – отвечал дон Родриг, – чтобы в самый разгар крестового похода дон Альфонсо склонил слух к речам о мире!
Муса сидел в своих подушках, слегка склонившись вперед, и размышлял вслух:
– Ох уж эти ваши крестовые походы! У меня просто в голове не укладывается, как можете вы называть своего Спасителя князем мира[86] и во имя Его, с самым благочестивым рвением, призывать к войне.
– Но разве не
– Однако наш пророк, – задумчиво промолвил Муса, – советует вступать в войну лишь тому, кто уверен в победе.
Видя, что это замечание огорчило гостя, Муса вежливо перевел разговор на другую тему.
– Судьба выбирает кривые дорожки, чтобы избавить наш полуостров от войны, – молвил он. – Все мы опасались, что внезапная любовная страсть короля, нашего государя, грозит нам бедами. Взамен того она обернулась благом. Ибо пока наш король в объятиях у Ракели, он вряд ли пойдет войной на халифа. До чего же произвольно, с каким ребяческим озорством действует та сила, которую я называю
Каноник счел нужным ответить на сии кощунственные размышления старого еретика:
– Если ты считаешь божество слепым, а деяния его – бессмысленными и непредсказуемыми, отчего же ты в таком случае стремишься к мудрости? Что толку с твоей мудрости, если все обстоит так, как ты говоришь?
– И впрямь, – охотно согласился Муса, – замечать двусмысленность и внутреннюю противоречивость событий – толк весьма относительный. Но так или иначе, познание согревает мое сердце. Признайся, досточтимый друг, тебя оно тоже услаждает.
После таких разговоров дон Родриг укорял себя за то, что общение со старым безбожником доставляет ему радость, и давал себе слово больше не переступать порог кастильо Ибн Эзра, а если и переступать, то пореже.
Но тут канонику был ниспослан знак свыше. Король, успевший сообразить, что в одиночку ему не пробить броню неверия, в которую одето сердце Ракели, просил дона Родрига поддержать его усилия. Разве мог каноник отклонить столь благочестивую просьбу! Ничего не поделаешь, придется и дальше навещать этот кастильо!
И вот в маленьком круглом зале опять, как прежде, сидели Муса, Ракель, каноник и молодой дон Беньямин. Последнего привел с собой дон Родриг, дабы скрыть главную свою цель – обращение Ракели в истинную веру.
Дону Беньямину нелегко было держаться непринужденно в присутствии Ракели. В последние недели он неотступно размышлял о ее жребии, о ее трудном и опасном счастье. Лишь когда она удалилась в Галиану, он понял, как много она для него значила. К его дружеской симпатии теперь примешалась затаенная страсть, смешанная с горечью отречения.
