После обеда Иегуда и Ракель, как велел обычай, отправились к проточной воде. Они вышли за крепостную стену, на берег Тахо. Бросая в реку хлебные крошки, они бросали туда же свои грехи, чтобы река унесла их в море, и повторяли стихи пророка: «Есть ли Бог, подобный Тебе, Кто отпускает грех и прощает беззаконие уцелевшим из наследия Твоего? Не вечно Он гневается, потому что миловать любит. Он опять будет к нам милосерден; Он растопчет наши грехи и все наши беззакония бросит в морскую бездну»[91].
Домой они вернулись уже в сумерках. Слуга принес светильник. Но Иегуда мановением руки приказал убрать свет, поэтому Ракель лишь смутно различала отцовское лицо, когда тот заговорил.
– Надгробные камни наших предков из рода Ибн Эзры, – так начал он, – подтверждают, что мы происходим из дома царя Давида. Ныне мой сын и твой брат Алазар предал и расточил свое царственное наследие. И на отце твоем лежит большая вина в том непоправимом, что уже свершилось. Это тяжкая вина, и я раскаиваюсь. И хоть милосердие Бога нашего глубоко, как море, я чувствую – грех мой с меня не смыт.
Отец впервые завел с ней разговор о вине, раскаянии и искуплении, и Ракель почувствовала сильнейшее сострадание. А Иегуда продолжал говорить о том, что он, в расплату за грехи, наложил на себя нелегкую повинность – обязался поселить в Кастилии франкских беженцев.
Ракель внимательно его выслушала, но ничего не ответила и ни о чем не спросила. Поэтому он, поборов свою гордость, признался:
– Я доложил о своем плане королю, нашему государю, но он не ответил ни да ни нет. Однако же я дал обет, и срок приближается.
В первый раз с тех пор, как она поселилась в Галиане, отец в беседе с нею упомянул Альфонсо, и Ракель неприятно удивило, что он так выразился: «король, наш государь». То, о чем сейчас поведал отец, подействовало на нее как удар обухом по голове. В его словах слышалось увещание, но ей это не нравилось. Несправедливо с его стороны переваливать на нее ношу, которую он сам на себя принял.
Больше отец ничего не сказал, не стал ее понуждать. Когда снова принесли светильники, неуютная атмосфера сразу рассеялась. Иегуда увидел лицо дочери в мягком сиянии свечей и масляных ламп. Он улыбнулся впервые за весь этот день и молвил:
– Дитя мое, ты поистине царевна из дома Давидова.
Утром, прежде чем отправиться назад в Галиану, Ракель сказала отцу:
– Я замолвлю королю, нашему государю, слово о франкских евреях.
Когда Ракель сообщила королю, что хочет провести праздник Нового года в кастильо Ибн Эзра, тот постарался скрыть недовольство. Сам он решил остаться на эти дни в Галиане. Несносно было бы находиться в Толедо – так близко от Ракели и так безнадежно далеко. Он гневался на Ракель, на Иегуду, на Иегудиного Бога и на его праздники.
Стояли чудные ясные осенние дни, но Альфонсо они не радовали. Он охотился, но и охота его не радовала, и любимые псы тоже не радовали. Угрюмо и величественно вздымались перед ним башни Толедо, его города, но даже это зрелище его не радовало. Ни река Тахо, ни болтовня с Белардо, его верноподданным, не приносили королю облегчения. Он постоянно думал о том, что рассказывала Ракель о еврейском новогоднем празднике. Сама она небось молится сейчас своему Богу и хнычет, и умоляет, чтобы Бог не карал ее за то, что она делит наслаждения со своим государем.
Она вернулась, и злое наваждение как рукой сняло. Ракель тоже была счастлива встрече, однако вскоре Альфонсо заметил, что из Толедо она вернулась какой-то совсем другой, теперь на ее лице лежала печать некой странной, мечтательной умиротворенности. Альфонсо не удержался и дружески ехидно полюбопытствовал, все ли долги уплатила она своему Богу. Ракель вроде бы не рассердилась или не почувствовала насмешки в его словах, она молча смотрела на Альфонсо, думая о чем-то своем. Молчание рассердило его больше, чем любое возражение. Дело в том, что сам-то он, король Альфонсо, не смел исповедоваться, как надлежит честному христианину, – ни один священник не дал бы ему отпущения грехов. Зато она, похоже, сумела все уладить со своим Богом. Альфонсо захотелось сказать ей что-нибудь злое и обидное.
Но тут она внезапно заговорила сама. Да, сказала она как-то очень легко и в то же время серьезно, сейчас начинаются те великие дни, когда воистину раскаявшийся грешник еще может спастись. В День памяти, в день Нового года, Господь хоть и вносит в книгу судеб приговоры людям, однако печать свою Он налагает десять дней спустя, в День искупления. Молитва, добрые дела, самоуглубление и покаяние – все это способно изменить приговор. Собравшись с духом, она добавила:
– Если бы ты только пожелал мне помочь, мой милый Альфонсо, я могла бы стяжать благодать Господню. Ты ведь знаешь, какие гонения претерпевает мой народ во Франции. Разве не в твоей власти открыть границы моим братьям?
