Испанская баллада полностью

Он думал, что найдет в Ракели большие перемены. Но вот она сидит перед ним, и она все та же, прежняя. Отчего-то он был этим разочарован, но вместе с тем обрадован. И хоть ученые занятия приучили его ум к порядку, дону Беньямину трудно было собраться с мыслями. Вполуха слушая, что говорили другие, он все пытался получше рассмотреть лицо Ракели, а сам молчал.

Что касается дона Родрига, тот ждал удобной минуты, чтобы приступить к выполнению возложенной на него миссии. Он не был фанатиком, и бестактности он тоже не терпел, поэтому сейчас терпеливо выжидал, пока кто-нибудь другой вымолвит слово, за которое можно будет зацепиться. И тут Муса очень кстати свернул на свою любимую тему: дескать, всем народам самой судьбой уготована пора расцвета и пора одряхления.

Оно, пожалуй, верно, согласился каноник, но великие нации редко замечали, что время их величия уже прошло.

– Возьмем хотя бы еврейский народ, – заметил он назидательным тоном. – Одно-другое столетие после явления Спасителя было бы еще простительно тешиться самообманом и уверять себя и других, будто обетования их Великой Книги обязательно сбудутся и царство их возродится. Однако они уже более тысячи лет терпят лишения и беды, а все-таки не хотят признать, что с приходом Спасителя в мир исполнилось старое пророчество Исаии. Они пытаются перехитрить само время и, вопреки очевидности, упорствуют в своем заблуждении.

Произнося эти слова, каноник не смотрел ни на Ракель, ни на Беньямина; он вовсе и не проповедовал, он просто вел философскую беседу с Мусой. Но Беньямин отлично понимал, куда он метит: преисполненный невинного, однако жестокого благочестия, дон Родриг пытался посеять в душе Ракели недоверие к иудейству. И тут Беньямин пробудился от мечтаний, к нему вернулся дар красноречия.

– Мы вовсе не пытаемся перехитрить время, достопочтенный отец, – вступился Беньямин за свою веру и веру Ракели. – Дело в том, что мы убеждены: время не против нас, оно за нас. И обетования победы Израиля, данные в Великой Книге, мы понимаем не столь буквально. Не о победах меча вещали наши пророки, и не к таким победам мы стремимся. Нас мало занимают рыцари, наемники и осадные машины. Их триумфы преходящи. Наше наследие – Великая Книга. Мы изучаем ее вот уже две тысячи лет; она была нашим оплотом во дни славы и блеска, она помогла нам остаться единым целым, когда мы были рассеяны по лицу земли. И мы одни толкуем ее верно. Завоевания, которые она нам обещает, – это победы духа, и их не отнимет у нас ни крестовый поход, ни джихад.

– Да, – с печальной усмешкой молвил дон Родриг, – eritis sicut dii, scientes bonum et malum[88]; вы все еще верите обещанию змия-искусителя. Оттого что Бог даровал вам больше рассудка, чем всем прочим (я готов это признать), вы мните себя всеведущими. Но такое высокомерие ослепляет вас, мешает вам понять то, что очевидно. Мессия уже давно явился, сроки исполнились, благословения сбылись. И все это видят, вы одни не хотите видеть.

– Значит, царство мессии уже пришло? – с горечью ответил дон Беньямин. – Я этого почему-то не замечаю. Я не вижу, чтобы вы перековали мечи на орала, а копья на ножи для обрезки винограда. Не вижу, чтобы Альфонсо и халиф мирно паслись вместе, как волк и ягненок. Зато наш мессия принесет миру подлинный мир. Да что вы знаете о мире! Мир – шалом. Вы даже слова этого не понимаете! Вы даже не в состоянии перевести сие слово на ваши скудные языки!

– А ты, однако, весьма воинственно отстаиваешь мир, дорогой мой дон Беньямин, – пытался утихомирить его Муса.

Но Беньямин его не слушал. Воодушевленный присутствием доньи Ракели, он продолжал:

– Что такое ваш жалкий pax, ваша treuga Dei, ваша жалкая eirene![89] Шалом – лишь в нем одном свершение и блаженство, а все, что не шалом, есть зло. Нашему царю Давиду не было позволено выстроить храм, ведь он был не более чем завоеватель, хоть и великий государь. Только Соломон, мирный владыка, смог воздвигнуть сей храм, потому что в его царствование всякий жил спокойно под виноградником своим и под смоковницею своею. Осквернен и недостоин Бога тот алтарь, над которым размахивали оружием, – так глаголет наше вероучение. Вы же, дабы почтить своего мессию, хотите завоевать и разрушить град его, Иерусалим, град мира. Мы нищи и голы, зато вы глупцы, при всем вашем великолепии и блеске оружия. Святая земля завещана нам, она нам принадлежит. Именно потому, что так записано в Великой Книге, воюете за нее и вы, и мусульмане. Это было бы достойно смеха, если бы не было столь ужасно и горько.

Горячность молодого человека заставила каноника смягчиться.

– Ты говоришь о блаженстве, сын мой, – молвил он, – и называешь его шалом, и мнишь, будто оно – лишь ваше наследие. Однако и мы ведаем блаженство. Хоть мы и зовем его иначе, но не все ли равно, какое мы дадим ему имя? Вы говорите: шалом; мы же говорим: вера и благодать.

И дон Родриг, преодолев стыдливость, во всеуслышание высказал то, что тихо таил в душе.