– Постоянно. Мы с мамой их почти не пропускали, – Мия глянула на отца. – Мне всегда нравилась его группа.
Бакстер повернулся к ней.
– Или ты ходила туда крепкие словечки послушать?
– Ну и это тоже. – Она широко улыбнулась.
Больше всего на свете Бакстер любил выступления, на которых присутствовала семья. София и Мия, пританцовывая, ждали его за кулисами и встречали объятиями после концерта. О чем еще мечтать человеку, который занят любимым делом и чья семья эту любовь разделяет? София и Мия даже не догадывались, что значила для него их поддержка. Они заполнили брешь в сердце, что никогда не знало любви родителей.
Бакстер почувствовал, как тело напряглось, подобно струне. Он не мог продолжать этот разговор. И сейчас дело было даже не в Мии, а в нем самом. Он пробормотал нечто похожее на «простите», вышел из-за стола и направился в ванную комнату рядом с кухней. Закрыв дверь на замок, включил воду и склонился над раковиной. Его предплечья сотрясала дрожь. Бакстер посмотрел в зеркало и увидел выступившие на лбу капли пота. В прищуренных глазах – страх.
– Возьми себя в руки, – сказал он отражению в зеркале. – Соберись. Хотя бы ради Мии.
Если бы дочка не была здесь так безудержно счастлива, он уже давно упаковал бы чемоданы и убрался подальше из Кадейры. Но эта семья давала девочке то, чего Бакстер дать не мог.
Он умылся, спустил воду в туалете на случай, если вдруг кто-нибудь прислушивался, и вернулся за стол, чувствуя себя намного лучше.
– Я тебя потеряла, – сказала Мия. – Все хорошо?
Бакстер покраснел.
– Спасибо, дочь, что не забываешь выставлять меня на посмешище. Да, я в порядке.
Его слова вызвали смех за столом. Бакстер тоже изобразил улыбку. Просто удивительно, как легко они могут говорить о своей сестре и дочери, которую застрелили три года назад.
После обеда все, включая Мию, радостно скрывшуюся в комнате Эстер, удалились на сиесту. Бакстер пошел в тракторный ангар за инструментами и материалами – они понадобятся для ремонта крыши. Чтобы не сойти с ума, он должен чем-то занять тело и ум. И проблема была не только в болезненности воспоминаний о Софии. Впервые в жизни ему приходилось делить Мию с другими людьми. Бакстер привык, что дочка всегда рядом, поэтому сейчас чувствовал себя вдвойне одиноким. Она обрела родственников, а он вдруг оказался не у дел.
Бакстер нашел лестницу, гвоздодер, герметик и еще кое-какие материалы, чтобы отремонтировать поврежденные участки крыши, которые он заметил накануне. Терракотовая черепица лежала штабелями за комбайном.
Но даже работа не помогала отвлечься от навязчивых мыслей. Бакстер думал о Софии, о Мии, об этой поездке, окунулся в воспоминания о тех днях, когда София в его жизни еще не появилась, а музыка была единственной любовью.
Вспомнился концерт, который однажды давала группа «Кактус роуд» на стадионе «Мемориал аудиториум» в родном Гринвилле. Хотя раньше Бакстер особо ничем не выделялся, жители стали его узнавать, потому что группа набирала популярность. Вот он стоит на сцене, вглядываясь в знакомые с детства лица, и думает лишь об одном: где родители? Когда закончилась первая часть, он все еще надеялся, что те опоздали и вот-вот появятся. Но нет. Не случилось.
Может быть, именно поэтому Мии здесь так хорошо. У дочки появилось то, чего Бакстер был лишен всю жизнь, – семья.
Все собрались за столом в шесть часов к полднику или
Внимание взрослых за столом было приковано к Мии. Девочка делилась впечатлениями о прогулке по ферме, рассказывала о жизни в Гринвилле: об увлечении шахматами, о любимых уроках и фильмах.
– Мия, какое твое самое любимое воспоминание о маме? – спросила вдруг Эстер.
От неожиданности Бакстер чуть не раздавил в руке кусок хлеба. Потом посмотрел на Эстер предостерегающим взглядом. Он же просил!
Однако Мию ничто в вопросе не смутило.
– Тетя Альма меня сегодня уже спрашивала. Сложно сразу выбрать.
Они что, совсем не понимают, сколько усилий Бакстер потратил, чтобы вытравить из ее памяти эти воспоминания?! Чем объяснить их упорное желание копаться в прахе Софии? Мия выглядит счастливой. Но она ведь та еще актриса. Совсем недавно она несколько недель успешно скрывала от него, что знает истинную причину смерти мамы, не вызвав у него ни малейших подозрений.
– Я помню… – начала Мия, дотронувшись кончиком пальца до подбородка, – как она чесала мне спинку. Мне очень нравилось. – Бакстер буквально почувствовал мурашки, которые оставляло прикосновение длинных накрашенных ногтей Софии, скользящих по его спине. – Помнишь, пап?
– Ага, – еле выдавил он из себя.
Мия посмотрела на отца, потом зажала нос и прогнусавила:
– Еще помню, как мама зажимала нос и разговаривала вот так, и мне казалось, что ничего смешнее в целом мире быть не может.
Он тоже помнил, но ему было не смешно. Вообще-то, трудно представить что-то более печальное.
