Она снова ждала, и Его все не было. Внезапно тело ее ощутило бешеную жажду ласки, действия вообще. Она встала перед зеркалом, сосредоточилась, медленно обнажилась, приняла непотребную позу и, упиваясь отражением темно-розовых внутренностей, испытала сильнейший оргазм, и вслед за ним, уже сидя на полу – еще один, мягкий и долгий, не менее чем на час лишивший ее мыслей и чувств – на целый час, отвоеванный у мучительного ожидания.
Но час прошел, а Его еще не было. К обеденному времени ее затрясло. Она легла на кровать и крупно дрожала, не зная, что делать, и не в силах овладеть собой. Встать опять к зеркалу или хотя бы заплакать не было ни сил, ни желания.
Она решила немедленно бежать в участок. Может быть, что-то стряслось. Может, они передумали. Она не хотела ждать еще один вечер, еще одну ночь и еще одно утро.
Она побежала. На улицах встречались редкие люди. Полузнакомые, незнакомые совсем. Она бежала по лужам, не замечая их, шлепая по воде и создавая вокруг себя брызги; люди шарахались от нее; ни один, конечно, не поздоровался. Она пробежала с километр, устала и перешла на быстрый шаг. Больше всего ее почему-то пугала мысль, что сейчас, в эту самую минуту, Его могут какой-то другой дорогой привезти домой. Она успокаивала себя. Если так и случится, Он должен дождаться ее дома. Еще была опасность не застать участкового.
Она дошла до Починок, дошла до участка и зашла в него. Удача – Семенов был на месте. Он был занят. Ей велели ждать.
Последние дни она только и делала, что ждала.
Где-то здесь, за крашенными темной зеленью стенами, находился ее Отец. Где-то здесь… Она не знала устройство участка. Ожидая, пока Семенов освободится, она обошла участок кругом, заглядывая в окна и пытаясь увидеть Отца.
Наконец, Семенов освободился.
– А, это ты… Заходи.
Он смотрел на нее так, будто они с Петровым вчера утром не приезжали к ней домой и он не говорил с ней почти по-человечески.
Может, он такой в стенах участка, подумалось ей.
– Слушаю.
– Я хотела бы узнать… что теперь… – Как тогда, во время разговора, ей трудно было подбирать слова. – То есть, когда мне ждать отца… и ждать ли вообще, – добавила она мрачно.
Он покрутил в руках карандаш.
– Вы специально приезжали, – напомнила она. – Я думала, мы… договорились, что ли…
Семенов выглядел слегка озадаченным.
– Не все так просто.
Она молчала, надеясь, что он объяснит.
– Люди спрашивают, интересуются… Одни говорят: с глаз бы их долой, и делу конец. Но есть и другие…
Он замялся.
– Приходят и нудят: ну че там, Семеныч, когда извращенца будешь сажать? Очень хотят суд и все такое прочее.
Он с раздражением бросил карандаш на стол.
– Представь себя на моем месте. Я – лицо официальное. Я его сейчас отпущу, а на меня – телегу: покрывает, фактически, уголовных преступников. Ведь это самосуд. Фактически.
Она, видно, ожидала чего-то такого – не могло, не могло быть все настолько легко! – и отнеслась к сообщению довольно спокойно. По крайней мере, что-то определенное. Как говорит Горбачев, процесс пошел.
– То есть… ничего нельзя сделать? Будет суд, да?
Семенов хмыкнул, покрутил головой:
– Не факт.
– Как же быть?
– Думаю, – пожал он плечами. – Может, я бы и смог объяснить этим… экстремистам… – Он вроде как раздумывал, взвешивал что-то. – В принципе, их немного…
Она пыталась постичь ход его мысли.
– Но они все же есть, – констатировал он. – Теперь, скажем, я его отпускаю. Все свидетельские показания – долой. Объясняю: товарищи дорогие, не до извращенца мне. У меня тут и без него…
Он собирался продолжать воображаемую речь, но передумал, досадливо сморщился, махнул рукой.
– А тут вы р-раз – и не уехали.
– То есть как? – удивилась она.
– Очень даже просто. Ты сейчас наобещала мне: уедем, мол… и так-то не задержались бы…
– Ну…
– Сгоряча наобещала. В состоянии возбуждения.
– …
– А как возбуждение пройдет, да как встанут проблемы – куда ехать, да с домом как быть, да с работой, со школой… Много проблем! Тут вы и подумаете: а стоит ли? Подумаете – забудется, мол… быльем порастет… с соседями вы и так-то не особенно ладили – теперь, конечно, ясно почему… Глядишь, между тем и остались.
– Да вы что, – сказала она. – Это невозможно.
Он невесело усмехнулся.
– Все возможно.
– Давайте я вам… расписку напишу…
Он опять усмехнулся.
– Думай, что говоришь. Какая расписка? Участковому. Обещаю, что уедем, в обмен на ваше согласие не возбуждать уголовного дела. Меня за эту расписку… – Он показал рукой. – К тому же, ты вообще несовершеннолетняя. Мало ли что ты пообещала. Глава-то семьи – отец. Ты обещала… а ему видней… он твое обещание взял да похерил…
Она молчала, пытаясь придумать, как его убедить.
– И стали Осташковы жить-поживать, – продолжал между тем участковый. – Тогда уж сюда не только те зачастят… ну, экстремисты… а и которые сейчас меня подбивают его отпустить. Как же так, скажут, Семеныч? Ты нам что обещал? Обещал, что уедут они. А они и не думают уезжать. Так не пойдет, дорогой… И получится, что я хотел сделать как лучше, в том числе и для вас, а вышли из этого для меня о-очень большие неприятности.
