Мы, то есть мы с родителями, целых три года жили на одном месте, и в школу я вместе с Олей пошел – в один год, но в разные классы. Хотели в один, но не получилось. Очень мы оба мечтали, как будем за одной партой сидеть и во время урока лазить друг дружке в трусики… Но судьба сложилась иначе. Можно было, конечно, родителей попросить, чтоб в один класс… чтоб поговорили с администрацией… но мы оба побоялись, и я, и Оля.
И все равно мы дружили, встречались тайком у нее на квартире, после продленки, пока штрихов дома не было, в смысле родителей, и такое счастье продолжалось до весны. Весной мы опять переехали, и пришлось мне расстаться навсегда с девочкой Олей, моей большою любовью. Переживали мы оба ужасно, море слез пролили. При прощальном свидании у меня встал первый раз. Помню, сосет она мне и ревет… и сосет и ревет все сильней… и тут – как встанет! У нее аж слезы высохли, а у меня тоже. И начали мы его рассматривать и щупать.
«Вот ты и вырос, – сказала она. – Это от горя. От этого быстро взрослеют, я знаю».
«Только мужчины, – спросил я, – или женщины тоже?»
«Все – и мужчины и женщины».
«Значит, – говорю, – и ты должна повзрослеть».
«Наверно», – отвечает она мне, но неуверенно.
«Или ты не горюешь?»
«Если б не горевала, то не плакала бы».
«Значит, повзрослела. Давай посмотрим».
«А что должно быть?»
«Не знаю».
«Может, целка сломаться должна?»
«Нет. Целку ломают мужчины».
И тут она говорит: «Сломай мне целку».
Я испугался.
«Ты что, – говорю, – мы не женаты. Если узнают, нас посадят в тюрьму».
«Малолеток не сажают».
«Да? А вдруг будет ребенок?»
«Не будет, – говорит она, – ведь у меня еще не было месячных. А раз нет месячных, то не будет беременности; а раз нет беременности, то нет и ребенка».
«А вот и не так, – говорю я, – вовсе наоборот: если нет месячных, тогда и получается беременность. А потом и ребенок».
«Глупости какие».
«Совсем не глупости. Я точно знаю».
«Откуда же тебе знать? – хихикнула она. – Разве у тебя были месячные?»
Мы посмеялись ее шутке.
Вообще-то я знал об этом из разговора мамы с ее подругой – подслушал попросту разговор – но после Олиных слов засомневался. В самом деле, подумал, ведь у совсем маленьких девочек, ясельных например, месячных тоже нет! Но что-то ни одна из них никогда не беременела. Насколько я знал.
«Ну так что, – спросила Оля, – ты меня трахнешь?»
«Да».
«Давай».
И вот она ложится передо мной, расставляет ноги, накладывает пальцы на свои срамные губы и растягивает их в стороны. Я ложусь сверху, нащупываю своим членом ее самое глубокое место и давлю туда все сильней и сильней. И чувствую, мне становится больно.
«Не так, – говорит она, – наверно, никто тебе не объяснял, как это делается. Нужно туда-сюда, туда-сюда. А я буду тебе подмахивать».
Тут у меня возникает подозрение.
«А ты, – говорю, – с кем-то уже трахалась, что ли?»
Смотрю, она краснеет.
«Нет. Мне просто рассказывали. Девчонки».
«Врешь».
«Не вру».
«А чего тогда покраснела?»
«А ничего. Будешь трахаться, или поссоримся?»
Я растерялся – лежу на ней и молчу, не знаю, как быть. Если она меня предала, значит, нельзя мне ее трахать. А если нет?
«Дурак, – говорит она. – Если бы я уже трахалась, у меня бы целки не было».
За дурака я, конечно, должен бы ей по шее, но я понимаю, что она права – я сто раз видел ее целку, пальцами щупал и так далее. Что же она покраснела, думаю я. Но делать нечего – опять вставляю в нее свой член и начинаю делать туда-сюда, как она сказала.
«Кайф», – говорит она.
Я тогда был слишком молод, чтоб кончить, но мне тоже было хорошо. Потом мы оба устали и остановились.
«Теперь я твоя любовница», – говорит она.
«Но я еще не сломал».
«Все равно. Ах, если бы ты не уезжал…»
«Да, – говорю, – тогда бы сломал когда-нибудь».
«Быстро бы сломал. Ты хорошо трахаешься».
Тут я снова начинаю ее подозревать – если она никогда не трахалась, то откуда ей знать, что хорошо и что плохо? Но она опять как заревет, и я, глядя на нее, тоже. Сидим и ревем, слезинки друг с дружки стираем. Долго так сидели, пока не пришли ее родители. Ну, мы уже, конечно, к этому времени оделись.
Ее мама меня потрепала по голове.
«Здравствуй, Вася, – говорит, – я слышала, ты уезжаешь?»
«Ну».
«Жаль, – говорит. – Уж такой хороший женишок».
Уж не женишок, хотел я ей сказать, а потом вспомнил, что целку-то не сломал, и осекся. Да и вообще, мама есть мама. Хотя у нее сиськи были, скажу я тебе… У Оли-то, ясно, никаких еще сисек не было.
«Я, – говорю, – буду письма писать».
«Пиши, – говорит мне ее мама, – письма дело хорошее». – И вздохнула, грустно так, будто вспомнила из своей жизни что-то похожее – я даже чуть опять не заревел.
«Все, – говорю, – пошел. Прощай, подруга».
«Мамочка, – спрашивает тут Оля этаким невинным голоском, – можно мне Васю поцеловать на прощанье?»
«А ты его любишь?» – спрашивает ее мама. В другое бы время я подумал – провокаторша, а так это был серьезный какой-то разговор. И веришь, Оля моя нисколечко даже не задумалась, не застеснялась.
«Конечно, люблю», – говорит, и опять слезки на глазах появляются.
«Ну, тогда поцелуй».
Оля меня – чмок в щечку! Я рожу скривил и говорю:
